Вор, у которого есть сердце

— Хочешь сказать, он просто взял и ушёл? Мамин голос холоднее металла. В глазах недоверие, в руках телефонная трубка. Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время рассказывать о своём увольнении. — И ты просто молча стояла и смотрела, как он уходит? — она смотрит на меня так, словно думает, что я её разыгрываю. — Мам, а что мне было делать? Побежать на него с кухонным ножом? — Не надо было дать ему уйти! Вот и всё. Я звоню в полицию. Этот мерзавец ещё вернётся сюда. — Да он просто отдал мне деньги и ушёл. Я рассказала ему про Ботти, и он всё понял. Мам, он ничего не забрал. Мама переводит взгляд на пакет у меня на полу и только сейчас, через полчаса после моего рассказа, вспоминает о его содержимом и задаётся опасным вопросом: — Так откуда у тебя деньги? Я нервно сглатываю. Придётся объяснять. — Я копила их Ботти на операцию. Она назначена через неделю. Мама слегка отстраняется и угрюмо кивает, не сводя с меня едкого взгляда ярких серых глаз: — Я, значит, загибаюсь на двух работах, а ты, вместо того, чтобы  материально помочь матери, — ты копишь такую сумму на свою бесполезную мерзость... — Я помогаю тебе! Как ты можешь? Я покупаю продукты, необходимые вещи, оплачиваю счета! Не смей говорить, что я тебе не помогаю! Ботти нужна эта операция, иначе через три недели уже будет поздно. Мама замолкает ровно на три секунды, качает головой, а затем ледяным голосом произносит: — Я не позволю тебе спустить все эти деньги на кошку. Это слишком большая сумма, чтобы просто так взять и слить её в унитаз. От возмущения меня парализует, я могу лишь только выдавить: — Это мои деньги, и я сама буду распоряжаться тем, как мне их потратить! — А это моя квартира, и я так же могу распоряжаться тем, кто в ней будет жить. Вот она как. Последний аргумент. Самое больное место. Я прописана в квартире маминых бывших друзей, с которыми у нас давно разладились отношения. Она прекрасно знает, что мне будет некуда пойти, если она меня выгонит. Я снова чуть не плачу от досады: — Но если не сделать операцию, Ботти умрёт, мам. — Мне всё равно. Лучше бы она ударила меня. Я всегда знала, что мама не любила Ботти. Она вообще животных не любила. Когда мне подарили его полгода назад, мне понадобилось всё моё мужество, все мои слёзы и вся сила моего убеждения, чтобы она позволила мне оставить его у нас. Мама сразу сказала, что его содержание будет полностью за мой счёт. Я не спорила. Но теперь она и это у меня отнимает. Я в шоке трясу головой: — Как можно быть такой бесчеловечной стервой?.. Мама, уже было направившаяся в кухню, на секунду замирает и медленно оборачивается: — Повтори, что ты сказала. Я разворачиваюсь и молча ухожу в свою комнату. Я слишком зла, чтобы просить прощения. Она заходит следом и останавливается в дверном проёме. Некоторое время она молчит, сотрясаясь в беззвучном гневе, а затем выдаёт: — Собирай свои вещи и выметайся к чёрту. Я смотрю на неё. Её лицо как маска, взятая напрокат из театра камней. — Ты даже не дашь мне времени подыскать жильё? Мой голос ровный и спокойный, но я чувствую, как мои внутренности сворачиваются в липкий комок. Мама даже не моргает: — Чтобы к вечеру ни тебя, ни твоего кота здесь не было. Я нервно сглатываю, чувствую, что начинаю терять контроль над голосом — он становится слабым, неуверенным. Прибегаю к последней угрозе: — Ты ведь понимаешь, что я могу обратиться в общество защиты детей и тебя лишат родительских прав? Она вздёргивает бровь: — Ты хочешь этого? — Я — нет. — Тогда о чём разговор? Я не выдерживаю и перехожу на крик. Наверное, со стороны я похожа на перепуганного зверька, беспомощного, загнанного в ловушку. — Ты не можешь просто так взять и выставить меня! Мне негде жить, и у меня нет денег... — Деньги у тебя есть, — язвительно замечает мама, кивая на жёлтый пакет. — Они для кота! Она пожимает плечами: — Что ж, видимо, тебе придётся выбирать, чья жизнь тебе дороже. Я не могу поверить, что она это говорит. Не могу поверить, что она выгоняет меня. Мой голос садится. — Ты вот так просто возьмёшь и выбросишь меня на улицу? Она молчит и смотрит на меня так, словно я туго соображающий ученик в классе. Я не могу и не хочу думать о том, что она сейчас не нервничает так же, как я, что она говорит это не на эмоциях, а потому что действительно так считает. Она же моя мама, она просто не имеет права так поступать со мной! — Ну что же, — я отворачиваюсь, доставая из-под кровати большой походный рюкзак, отворачиваюсь, стараясь не показывать слёзы, — в таком случае, можешь смело заявить своему боссу о том, что вышвырнула меня, когда он придёт увольнять тебя за то, что я обозвала его старым вонючим педофилом. Пару мгновений мама молчит, пытаясь осмыслить мои слова. Затем её голос меняется: — Что ты только что сказала? Выпрямляюсь, швыряю сумку на кровать: — Я сказала, скажи своей драгоценной работе "прощай". Но не волнуйся, ты переживёшь этот удар. Для тебя ведь всё равно в этом мире нет ничего святого. Она смотрит на меня так, что мне кажется, вот-вот подойдёт и отвесит пощёчину. Однако она уходит, но перед этим цедит сквозь зубы: — Не смей возвращаться. Я театрально отвешиваю ей поклон и продолжаю собирать вещи. Когда она захлопывает за собой дверь, утираю рукавом слёзы и тщетно пытаюсь вышвырнуть все мысли из головы. В половину десятого я выхожу из дома с двумя нагруженными сумками и котом на руках. Первые шаги я делаю решительно, дышу глубоко, прохожу несколько кварталов, забредаю в парк, а затем оседаю на первую попавшуюся скамейку. Ботти из-под покрывальца вопросительно смотрит на меня. Ему холодно, мне тоже, ледяной ветер замораживает пальцы рук и неприятно холодит лицо. Только сейчас я начинаю сожалеть о том, что взяла вместо пальто лёгкий осенний плащ, но никакой лютый мороз не заставит меня вернуться обратно. Я прижимаю кулёк с котом к своей груди и обнимаю его двумя руками, пытаясь согреть его. В парке никого. С деревьев облетают последние листья, дорожки, ещё мокрые от недавнего дождя, тоскливо сыреют под неярким светом фонарей. Куда мне идти? Мне нельзя плакать. Придётся отложить эту роскошь до лучших времён. Я смотрю по сторонам и пытаюсь направить ход своих мыслей на поиск ночного убежища. Я не имею права жалеть себя, если я поддамся хоть минутной слабости — просто рухну, распадусь на мелкие-мелкие кусочки. Сейчас я должна быть сильной, ради Ботти. Левой рукой осторожно достаю телефон из заднего кармана джинсов. Кот на руках ворочается, пытаясь устроиться поудобнее, однако поудобнее не получится — ветер дует со всех сторон, прорываясь сквозь ткань покрывала, забираясь под одежду, проникая в кожу, замораживая вены. Фонарь в шести метрах от меня начинает мигать. В темноте мои чёрные волосы практически сливаются со мглой наступающей ночи. Пролистываю список контактов. На данный момент у меня есть только одна подруга, к которой я могу обратиться со своей проблемой. Сердце глухо стучит в грудной клетке, когда я набираюсь решимости нажать на "вызов". Пока тянется череда пустых гудков, заставляю себя погасить вспыхнувшую было надежду, чтобы потом не было больно разочаровываться. — Алло? — на том конце провода подруга сонно зевает. — Привет, Джейн. Прости, я не думала, что ты уже спишь. — Миа? Нет, всё в порядке, я не спала. Что случилось? Я делаю вдох. — Джейн, у меня проблемы. Я понимаю, что моя просьба выглядит очень странно, но можно мы с котом сегодня переночуем у тебя? Мама выгнала меня, и мне некуда идти. Четверть минуты Джейн, кажется, переваривает услышанное, затем её голос переходит на шёпот: — Мама выгнала тебя на улицу?! — Да. — Но как так получилось, я не понимаю? — Это долгая история, Джейн. Как-нибудь расскажу. Я чувствую, как подруга в нерешительности мнётся, пытаясь подобрать слова, и я уже понимаю, каким будет конец этого разговора. В конце концов, она выдыхает и произносит: — Миа, дорогая, прости, но боюсь, ничего не получится. У отца аллергия на животных. И потом, я и так под домашним арестом — сбежала вчера с парнем на вечеринку у Ванессы. Родители запретили мне приглашать к себе кого-либо. Я спрошу у отца, но ты ведь его знаешь, он никогда не идёт на уступки. Родная, прости, мне правда очень жаль, что с тобой произошла такая дрянь. Я постараюсь подыскать знакомых, у которых ты могла бы на время поселиться. Я клацаю челюстями от холода. — Нет, Джейн, не стоит. Всё в порядке, правда. Не извиняйся. Я всё понимаю, конечно. Не нужно никого просить. Я сейчас сама что-нибудь придумаю. — Тебе ещё есть к кому обратиться? — Конечно, — вру я. — Конечно. Прости, что потревожила, я просто сразу как-то о тебе подумала. Я найду, где сегодня перекантоваться, а потом, может, всё наладится. Ладно, пока, Джейн. — Миа, обязательно напиши мне, если что-то пойдёт не так, хорошо? — Да, конечно. Пока. — Удачи, Миа. Я долго вслушиваюсь в череду коротких гудков, словно кто-то на том конце вот-вот возьмёт трубку и скажет мне, что делать дальше. Джейн славная, но даже она не сможет облегчить моё положение. Рядом со мной ярко загорается фонарь. Я не хочу звонить туда, но ситуация просто не оставляет мне выбора. Её лишат родительских прав, и я, возможно, больше никогда не увижу свою мать. Как же это неправильно, неестественно. Тысячи подростков сбегают из дома, но, наверное, ни один из них не звонит в органы опеки, чтобы спасти своего кота. Вот дерьмо. Трясущимися руками набираю номер своего социального работника, которую прикрепили ко мне давным-давно, после смерти папы. Попросить совета? Или сразу вывалить на её голову весь этот бред, что сегодня произошёл со мной? На дисплее высвечивается набранный номер. "Отклонить вызов". Бросаю телефон на скамейку, всхлипываю и вытираю слёзы кончиками пальцев. Меня трясёт. Я не могу этого сделать, я слишком сильно хочу верить в то, что она одумается, что вернёт меня, что у нас снова всё будет хорошо. Безмозглая кретинка. Как можно быть такой слабохарактерной? Нет ничего удивительного в том, что я оказалась на улице. — Девушка, простите, вам нужна помощь? Я поднимаю взгляд и вижу высокого статного мужчину в чёрном пальто. Чёрные волосы цвета воронова крыла красиво растрёпаны ветром, золотистые глаза вопросительно смотрят на меня. Одно из двух: либо судьба подкидывает мне шанс, либо снова решила со мной поиграть. И несмотря на то, что всё моё существо больше склоняется ко второму варианту, я говорю: — Да.