Der Uberlaufer

В Сталинграде я потерял память. До этого мне было двадцать пять лет и был я родом из Луги. Два этих незамысловатых факта и стали тем единственным, что у меня осталось. Имя своё я постоянно забывал. Оно выплывало из красноватого тумана и терялось из мыслей вновь, поэтому я, на минуту вспомнив как меня зовут, писал это слово на чём попадётся. Но то, что попадалось, терялось тоже, поэтому я нацарапал имя обломком гвоздя на внешней стороне ладони, на перетяжке между указательным и большим. В Сталинград я попал в августе сорок второго. Случилось это как раз через несколько дней после того, как нам был зачитан приказ №227. В нём требовалось усилить сопротивление и во что бы то ни стало остановить наступление противника. Отцы-командиры, поплевавшись и докурив свои сигареты, понятным языком растолковали нам, что за проявленную в бою трусость нас теперь будут убивать. Это практические меры по укреплению морально-боевого духа и дисциплины в войсках, понятно? Это всё. Ни шагу назад. Больше ни шагу. Но даже это было бесполезно. До августа я находился в резервных частях и настоящих сражений почти не видел. Я был младшим сержантом, командиром отделения, которое насчитывало пятнадцать человек. Пятнадцать хорошо подготовленных и вооружённых, но очень молодых и очень неопытных человек. Мы, конечно же, ничего не боялись, вернее, попросту не успели испугаться, когда пошли в наш первый августовский бой смело и решительно, как учили и как подталкивали в спину. После первого дня, даже после первого часа нашей войны от нашего отделения осталось три человека. Нас тем же вечером присоединили к другому, чуть менее выпотрошенному отделению наших товарищей по роте. От этого воссоединённого отделения ещё через день осталось семь человек. Остатки снова переформировали, влив в обломки другого взвода. И так снова и снова, день за днём. Неизменным оставалось то, что я был жив и что мы отступали. По шагу в день, по шагу назад. Неизменным оставалось всё. Все эти распростёртые пустые поля вокруг с зубчатой каймой леса по краю и все эти жаркие пыльные дни, медленно скатывающиеся к осени, уже притаившей в пропечённой земле свои корни. Каждый день стоял жуткий грохот. За неделю я привык к нему, как к музыке, заигравшей в моей голове на исходе второй недели. Музыка зазвучала, когда меня в первый раз накрыло взрывом и контузило. Это был переливчатый звон, похожий на колокольный, как если бы колокольня стояла по пояс в воде. Этот звон так и не прошёл, но стал тише и глуше, потому что я перестал его замечать. И перестал бояться артобстрелов. Я был так удивлён и так поражён и привычен к тому, что за месяц боёв меня не убило, что считал самим собой разумеющимся, что от сброшенной бомбы уж точно не погибну. Отведёт. Так меня накрыло взрывом. Я впервые потерял память. Вернее, я не потерял её, но она таяла, утекала как песок сквозь пальцы, стоило обратиться мыслями к чему-то конкретному. А стоило отвлечься от себя, как она тут же вновь промерзала гранитом, цельным и нерушимым, рядом. Но всё-таки её у меня не было. Голова моя приступами начинала кружиться, меня вело в сторону и я падал. Но санитар тогда сказал мне, что это не сильно. Это просто сотрясение. Это просто пройдёт. Это не прошло, но кровь из ушей перестала течь и память постепенно вернулась. Двадцать третьего августа я вспомнил, что мой родной город уже год как захвачен немцами. Я вспомнил, что я не знаю, что с моими родителями и с моим домом. Образ моего дома ускользнул из памяти. Больше я его не видел. Двадцать третьего августа немцы начали бомбардировку Сталинграда, у самых подступов к которому мы держали оборону. Я видел как весь город гремит и полыхает. Особенно когда над ним вознёсся закат первого долгого летнего дня. Зарево было невероятным. Отсвет тысяч пожаров, прочерченных столбами чёрного дыма, перетекал, словно кроваво-млечный путь, в грозное малиновое небо на западе. С города лавиной шёл огненный гул. С города, будто ядовитое облако, полз жар и стойкий запах горькой гари. С города дул сухой ветер, несущий пепел и искры. Город казался адом. В этот ад лежал наш путь. К этому аду мы шаг за шагом отступали. Немецкие танки и атаки почему-то сметали нас как пух. Очень тяжёлый, свинцовый, костями ложащийся поперёк дороги, сражающийся до последнего патрона, но всё-таки пух. Они почему-то были сильнее. По крайней мере у меня такое впечатление складывалось весь август. Я видел врагов на расстоянии нескольких десятков метров и они казались мне не живыми людьми, а какими-то бездушными и бездумными смертоносными машинами. Почему-то казалось, что им идти вперёд ничего не стоит. Они не падают, не кричат, не истекают кровью, не боятся. С ними бог и бог защищает их от всего и всё гонит и гонит вперёд. А они, как корабли, раздув паруса, закатав рукава и опустив до узких глаз каски, рады идти по ветру. Сколько я ни стрелял, сколько ни кидал гранат, сколько ни высовывался из укрытий, ужасно при этом рискуя, чтобы проверить, попал ли я в кого-то, я никак не мог увидеть хоть одного мёртвого врага. Не мог увидеть доказательств того, что мы сражаемся не с призраками, через которых всё проходит сквозь. Первый месяц меня это выводило из себя. Потом стало понятно, что нет в этом никакой загадки. Просто они наступают. Всё время прут вперёд и их мёртвые остаются позади них. А мы отходим. Отходим по пустой земле. А потом я всё-таки увидел их мёртвых. Капля в море — одна контр-атака среди сошедшего с ума огненного звёздного лета. Все, кто пошёл в эту атаку, и все, кто умудрился не погибнуть в ней, откатились обратно на свой рубеж и продолжили с прежней скоростью отступать. Но я увидел в той маленьком ответном наступлении, в которое мы пошли как-то спонтанно, мёртвых врагов. Мне стало легче. Они были всё теми же безликими, непонятными и чужими. Но они были мёртвые. Случайно наступить на одного из них было большим облегчением. Освобождением было оступиться и рядом с ним упасть. У него был разворочен живот и он всё ещё дёргался. Он был уродливый, страшный и весь в крови и грязи. Звон у меня в голове усилился. Я увидел, что они умирают так же, как и мы. Всё в порядке. Просто мы отступаем, и потому они умирают на таком расстоянии, на котором нам не видно и не слышно. Они умирают далеко. А мы умираем здесь, рядом друг с другом. Друг другу в уши кричим от боли, плачем, мучаемся, боимся и погибаем от ран. И всё отступаем, хоть по-честному и со всем запредельным рвением вгрызаемся зубами и ногтями в каждый клочок земли. Я терпеливо ждал, пока умру. Количество убитых на квадратный метр превышало теоретическую возможность того, что один определённый человек может пройти через всё это. Но я был этим человеком на протяжения долгого конца лета и неузнаваемого начала осени. Хотя, нет, человеком я не был. Я скоро обо всём забыл и внутри у меня было ужасающе пусто. Будто меня нет. Есть только моё брюхо, которое от постоянного напряжения настолько отупело, что теперь ему нечем заняться, оно просто существует во времени, ни на что не претендуя, ни к чему не стремясь и действуя механически. ...Единственное, что у нас получалось — это замедлить немцев. Тормозили они словно разогнавшийся поезд — сметая всё на своём пути. Но всё-таки они останавливались, медленно, но верно. Свой разгон они взяли далеко отсюда. А теперь разбивали лоб о поставленные нами препятствия. Препятствия наши были слабыми, но сила наша была в нашем количестве. Каждый день взамен раскрошенных прибывали новые части. Это было как столкновение двух течений. С немецкой стороны — одна огромная, почти до неба, сильнейшая и умнейшая пенная серо-зелёная волна. А с нашей стороны не переставая били маленькие упорные пегие волны. Наши волны рассыпались брызгами и распылялись на глазах. Но нас было много. Как бы немцы этого ни не хотели, они вязли в наших раздробленных костях. К сентябрю нас оттеснили в Сталинград и бои перебрались в разрушенный и выжженный город. В тот момент время остановилось. Для меня точно. Даже медленная смена ранней осени на осень холодную скрывалась, как и всё оставшееся живое, по подвалам. Становилось холоднее, но это было единственным, что можно было заметить. В городе не было дерева, которое рассказало бы об осени. Не было ни одной птицы, которая собралась бы улететь. Не было детей идущих в школу. Не было дождей. Вернее, дождь был. Постоянный, крапящий, густой и такой мелкий, что его можно было принять за дымный туман того смрадного пожарищного облака, что закрыло руины города от неба. Даже если бы туман рассеялся, небо всё равно было бы серым. Всё равно стояли бы вечные сырые сумерки. Я окончательно разучился различать лица мелькающих мимо меня людей. Теперь уже ни о каких переформированиях не шло и речи. Теперь, оставшись в меньшинстве, нужно было пробираться к ближайшей крупной группировке и, без знакомства, присоединяться к ней. Пока стоял на ногах, я был среди этой перебежками мечущейся по развалинам огромной разрозненной стаи. То, что от основных сил мы отрезаны, было фактом, который можно было с лёгкостью опровергнуть, а потом снова в нём увериться. Всё в городе переплелось чужими и нашими нитями. На одной улице были они, а на другой мы. Бой шёл за каждый двор, за каждый дом, каждый подъезд. Я не мог понять, сколько я нахожусь там. В поисках ответа на этот вопрос я прислушивался к себе. Я хотел есть постоянно с одинаковой силой. Трудно было сказать, сколько этому голоду: час или несколько дней. Я не понимал, когда ночь, а когда день. Иногда, когда стрельба затихала, я просто ронял голову и, казалось, уже через секунду вскидывал её, разбуженный новым грохотом. Я знал, что я спал, потому что со скоростью света от меня ускользали какие-то смутные сны, но сколько я спал, было не разобрать. Время суток всегда было одно и то же. Всё те же чадящие и туманящие под дождём пасмурные сумерки. При мне было оружие и я всегда мог найти патроны. Откуда они брались, для меня оставалось загадкой, которую у меня не было желания разгадывать. Исчезающее и вновь появляющиеся боеприпасы не могли сказать мне, сколько времени прошло. Моя обгоревшая, изрытая грязью как струпьями кожа тоже молчала о времени. Все часы ушли в сторону. Если я находил кого-то, у кого можно спросить о сегодняшней дате, я получал ответ «сентябрь». Вечный сентябрь. У меня не осталось совсем никаких желаний после того, как по окну, из которого я стрелял по соседнему занятому немцами дому, пальнули из какой-то пушки. Меня отшвырнуло и засыпало. Когда я пришёл в себя, звон в голове стоял такой, что я не слышал ничего. На несколько дней (хотя, дней ли?) я погрузился в свистящий звон, похожий на вьюгу, слетающую по трубе. А вокруг крутилась синяя метель. Синяя с пятнами красного. Я не слышал музыки, но я видел её. Меня всё время тошнило, но я не мог. Я хотел спать, но перед глазами скакала радуга. Я поднимался на ноги и падал. В какой-то из этих часов забытья здание, в котором я валялся, было отбито врагами. В какой-то из этих часов мимо меня прошли немцы. Прошли сквозь мой полуразрушенный дом, через мою комнату, через меня самого. Я не слышал их. Но я вдруг увидел их возникшие среди цветной карусели спины. Они появились как призраки. Как призраки они исчезли. После этого я поднялся. Больно почти не было, всё, что я чувствовал, было каким-то глубинным оглушением. Наверное, я был похож на древнее чудовище. Мне было тяжело от облепившего меня толстого слоя грязи, песка, крови и серой побелки с обрушившегося потолка. В таком виде я прошёл по нескольким улицам, подолгу, шатаясь, стоя на перекрёстках и надеясь, что в меня выстрелят. Но этого не произошло. Вместо этого я впервые увидел ночь. Она свалилась на Сталинград неожиданно, словно подломились балки. Обугленные углы зданий и дымящиеся кучи погрязли в совершенной тьме. Пошёл ливень. Его я услышал. Услышал, как он мерно стучит по руинам, по кускам шифера, по ломанным кирпичам, по битым стёклам. По мне. Мне казалось, удары крупных капель отдаются в голове буханьем. Таким далёким, как будто это бьют в запрятанную в глубине огромной пещеры деревянную дверь. Я подумал о том, что, возможно, в Сталинграде я всего первый день и это моя первая ночь. С тем же успехом я мог быть здесь уже несколько лет. Я не помнил, что я делал в детстве. Я не помнил, что я делал минуту назад. На меня кто-то набросился. Кто-то, кому было не всё равно. Меня притащили в полуразрушенное здание. Все здания были полуразрушенными. Судя по покрытым копотью, ещё несущим отпечаток интереса и жизни лицам, мне задавали вопросы участники какого-то разномастного отряда, затерянного в этой бездне. Я не мог им нечего ответить, кроме мотания головой. Мне и это давалось с трудом. Но всё-таки кто-то всунул мне в руку кусок обгорелого хлеба и пересыпал в ладонь горсть сырого зерна. А на следующее утро, окружив керосинку, этот отряд долго совещался и размахивал руками. Потом они разделились на две части и пошли в разные стороны - вышли с разных подъездов. Я подобрал с валяющегося на дороге немца автомат и пошёл вслед за большей половиной. На иссечённых пулями руинах выгоревшего здания вокзала мы вступили в бой с врагами. Я слышал только отголоски выстрелов. Я просил одну из пуль попасть уже наконец в меня, но они только порхали, как бабочки, иногда задевая меня крыльями и обломками бетона, но серьёзно не раня. Потом рядом со мной взорвалась брошенная в окно граната. Меня оглушило бы, если бы я хоть что-то слышал. Теперь я не мог и видеть. Я провалился в темноту и долго кувыркался, падая в ней. Иногда я урывками чувствовал холод. Чувствовал, что сверху падает вода. Я слышал давно знакомый звон, но даже его слышал через слой глухости. Не знаю, сколько времени прошло, но было светло. Вокруг ходили немцы. Они отбили здание. Один из них пнул меня сапогом. Я не почувствовал. Я закрыл глаза. А когда открыл от того, что меня тормошили, то увидел перед собой оборванного красноармейца. Они отбили здание. Делать нечего. Я взял у убитого оружие и присоединился ко вновь начавшемуся, пока я поднимался, бою. Вокзал мы не отдали. В минуту передышки товарищ за руку потащил меня куда-то, но я не смог. Я потерял сознание. А когда очнулся, то снова увидел немцев. Один из них стоял спиной прямо передо мной. Он обернулся. Он тоже был весь в крови и копоти. Он направил на меня своё оружие. Он стоял так, наверное, целую вечность. Целую вечность я слушал внезапно вынырнувший из океана свист. Это был снаряд. Я безразлично понял, что слух ко мне вернулся. Тот немец метнулся куда-то в сторону, но тут же упал. Наверное, через одно из раскуроченных окон его снял наш снайпер. Я поднялся и взял оружие. Сразу после, как будто вслед за мной, на здание налетела новой волной стая наших. Снова началась перестрелка. Мы снова отбили вокзал. Я только потом понял, что ранен. Когда рука стала отниматься, я заметил, что пробито плечо. А немцы снова пошли в атаку. Взять так позарез нужное всем здание они не смогли. А мы не смогли из этого здания уйти. Немцы взяли вокзал в осаду и стали простреливать его со всех сторон. С кончившимися патронами я сидел в простенке и смотрел на пол. Не мог понять, что это за светлое пятно скользит по грязи. А это был кое-как пробившейся через все туманные завесы солнечный луч рассвета. Рядом со мной был командир батальона. До этого он безуспешно спрашивал меня, откуда я тут взялся. Я не мог ему ответить. Я не помнил. Да это было и не важно. Нас осталось девять. Все ранены. Драться будем до конца... Кто-то назвал меня Игорем. У меня не было на свете знакомых лиц, но я поверил этому, размытому, нечёткому. Я нашёл на заспанном горелым кирпичом полу гвоздь. Кое-как содрав кровянистый слой грязи, я нацарапал на руке это имя. Мне было двадцать пять и я был родом из Луги. Но со следующим рокочущим взрывом, разорвавшимся где-то сверху и накрывшим меня плотным куполом, я забыл и это.