Der Uberlaufer

Ошибиться было трудно. Вернер аккуратно, стараясь не оборачиваться слишком явно, повернул лицо. В лицо тут же испуганно шепнул отвернуться холодеющий влажный ветер, сентябрь добавил ему слёз и медовой горечи. Между деревьями стелился ранний туман. Между геометрически ровно расставленными кустами акаций произрастала вечерняя темень, пока слишком юная и невинная, а потому не рождающая ночных опасений. Но ошибиться было трудно. На фоне этой сгустившейся груды и других людей стоял генерал Паулюс. Генерал-лейтенант, в принципе ничего особенного, тут не он один сверкал витыми золотом погонами и жёлто-красными рельефными нашивками у шеи. Но он был один такой. Он элегантно, умиротворённо и слабо улыбался тем, кто был ниже его по росту. По голубиному обычаю он склонял голову. Безразлично-участливо пожимал плечами в пути неслышного разговора. Выполнял, словно простейший фокус, этот свой чудесный сомневающийся жест бровями. Скептически опущенные ресницы. Касание ветра. Он закрывает глаза. Какой же он... Высокий и стройный. И ведь не сказать, что молодой, но, наверное, лучше молодости. Ну да, его покладистая изученность, размеренная мягкость и механически отточенная плавность лучше молодости, лучше цветов, лучше вечера, лучше фюрера... Заранее чутьём предугадав, что Паулюс повернёт голову в его сторону, Вернер поспешно, но не потеряв ни капли достоинства, уронил трудящийся и скорбный взгляд себе под ноги. Предугадать было не трудно, как и не ошибиться. Предугадать каждое последующее движение этого человека, ведь двигался он словно по написанному, словно с блеском играл прекрасную роль в чудесной пьесе, о которой все и всё до последнего акта знают. Но все в волнении и таящем дыхание восторге замирают, когда подмостки озаряются светом. Пусть нет ничего удивительного в том, как он переносит с оттенком скромности вес с одной ноги на другую. Переступает, как стреноженный конь... И нет удивительного в том, что нет загадки, как он держит, заведя за спину, руки, как сутулится, ровно столько, сколько нужно, чтобы изобразить непринуждённость. И как он снисходительно и вежливо смотрит вокруг. И как слегка откидывает назад голову, вслушиваясь и неприхотливо вживаясь в каждую секунду. И как седина с показным благородством касается его правильно лежащих волос. Волос тёмных, но тёмных, не как у лодочников и лифтёров, а серо-каштановых, как у аристократов и художников. Волос подстриженных не под ту гребёнку, что у всех, а как-то по-особому. И так неуловимо сплетается его безукоснительное следование нерушимым правилам с его неуловимой, но явственно чувствующейся особенностью, что невозможно понять, где его чистосердечная подверженность стандартам и безропотная подвластность строю граничат с ним самим, никому ничем не обязанным, свободным и лёгким, немного призрачным, немного сумасшедшим в своей изысканности. Улетающим и неверным, нетвёрдым, нерешительным, не мощным. А скорее расплавленным и персидским, как крылья сложенные у умных птиц. Как подрагивающие у уши у самостоятельных кошек. Он соткан из верности, но он создан, чтобы предавать и разрушать. Несовместимое в нём совместимо. До этого вечера Вернер не видел генерала Паулюса. Немного слышал о нём, но не более его простого павлиньего имени. Однако камень, брошенный в тихий пруд, неожиданно всхлипнул так, как его зовут. Имя ничего не несло, но стоило увидеть этого человека среди многих других, в такой же форме, в таких же цветах, в таких сапогах и с такими же тяжёлыми крестами на шее, как Вернер узнал его. Чёрте что, но было ясно. Фридрих Паулюс был красивый и ничему не желающий принадлежать полностью. Его природа дала ему печально опущенные уголки синих глаз, в которых постоянно таилась подвенечная тень тревоги. А сам он дал себе всё остальное. Но, с другой стороны, что такого? Ничего. Вернер встрепенулся и коротко ответил фюреру на заданный по второму разу вопрос. Да, у него всё хорошо. И нет ничего, что он хотел бы попросить у фюрера. Да, он понимает, что шанс озвучить свою просьбу выпадает редко. Да, он сделает всё, чтобы такой шанс был выдан ему снова. Но сейчас... Сейчас Вернер, бросив рассматривать гравий, мелко обернулся. Генерала Паулюса видно не было. Должно быть, эти медленно покачивающиеся, словно на амурских волнах, ветви рыжих акаций заслонили его. Унесли его. Спасли от него. Замечательно. Если одного взгляда на человека хватает, чтобы начать уплывать вместе со своим рассудком в какие-то зачарованные дали, то лучше с таким человеком взглядом не встречаться. Не встречаться вообще. Но вышло иначе. Вышло так, что когда Вернер обернулся, ожидая хоть издалека не увидеть его фигуру, то не увидел. И будто бы с этой самой секунды что-то пошло не так. Это было неприятное чувство упущенной возможности, чувство не рассмотренного как следует чуда, чувство упавшего в колодезную мглу дорого сердцу кольца, и оно заслонило мысли, словно небо бурей. Паулюса хотелось увидеть снова. Эта иррациональная и эгоистичная потребность за несколько минут так разрослась до размеров навязчивого желания, что Вернер бессильно закрыл глаза. И спокойно и уверенно сказал себе, что не будет, что не нужно ни бороться, ни искать, ни найти, ни не сдаваться. И он не станет. Но хотеть случайно увидеть его Вернер был запретить себе не в силах. И этого, как оказалось, было достаточно. Потому что весь день обещавший бог знает что дождь разразился, тупой и грустной дробью отбив счёт по размякающей в грязь земле и по распроданным беззащитным листьям. Ещё до той секунды, когда первые алмазные капли смогли добраться в отвесном падении до его светлых погон, Вернер заскочил под крышу. То, что он неусыпно возвращается туда, где теоретически должен быть Паулюс, было им отметено, но принято к сведению. В конце концов, что в этом необъяснимого и достойного порицания? К красивым людям тянет. Всегда так было. К ним невольно тянет, особенно когда они прекрасны, загадочны и хорошо себя ведут и когда крепка иллюзия, что этим людям есть до тебя дело. А в том, что Паулюсу есть до него дело, Вернер не сомневался. В этот вечер Мёльдерс точно знал, что нет в Берлине человека, который не обожал бы его в большей или меньшей степени. И всё то, что случилось дальше, не могло быть совпадением. Не было похоже и на счастливый, слёзно выпрошенный у судьбы случай, но это было действительно так. Вернер в мягкой флигельной полутьме узнал его по ангельской спине. Его прямая спина не отличалась от тысяч других, но пропустить её было никак нельзя. Возможно потому, что от неё исходило невидимое сияние. Или потому, что Вернер так, неразумно скучая, хотел увидеть именно её, что нелепостью было бы искренне предположить, что это какой-то другой высокий и стройный человек загрустил в разорённой ливневым ветром комнате. Было прохладно. Играла музыка. С её мелодичной изменой Паулюс обернулся, изменяя тоже. Он был прекрасен в тот момент. Как, должно быть, и во все другие моменты своей удивительной и чистой жизни. Он был словно упавшая со спинки кровати одежда, случайно сложившаяся невероятным космическим рисунком. Он был словно бабочка, раскинувшая узорчатые краповые крылья. Он был словно волшебник. Предатель, диверсант и провокатор, он был настолько гениален, что пробуждал ревнивое недоверие. Много чего пробуждал. От лёгкого приступа больной восхищением лихорадки до глухого раздражения невинной завистью его печальных, вечно готовых сбежать глаз. Он был опасен. Вернер почувствовал это сразу, ведь чутьё в нём, как в охотничьем псе и рискующем лётчике, было развито до безошибочного инстинкта. Паулюс опасен не как враг, а как некоторые из тех вещей, что среди всех остальных являются тем маленьким решающим фактором, после появления которого, дезертир бежит с поля боя. А вор решается на кражу. Собака решает напасть, птица решает взлететь, рыбка решает уйти на дно. Эта неумелая решимость сделать что-то непредсказуемое — это и есть он. Нет, не он. Но что-то в нём. Что-то в разрезе его век, в скате его ресниц, в его губах — особенно. Он плавно развернулся, и Вернер попал под его взгляд, словно под перекрёстные лучи голубых звёзд. Его взгляд не сказал ни слова, но Вернер услышал непозволительно много. Так или иначе, когда ты чувствуешь себя в течение некоторого времени незамеченным, а затем вот, вдруг тебя замечают и ловят, ты невольно бросаешься в показное продолжение движения, будто бы и раньше этим занимался. Будто бы не имел намерения просто стоять и наблюдать. Вернер на автопилоте решил, что лучше всего будет пройти сквозь комнату, решительным шагом промаршировать к освещённому охрой безопасному дверном проёму, при этом, может быть, если хватит запала, даже кивнув Паулюсу или, чем чёрт не шутит, вскинув руку в приветствии. В общем-то, именно это неуместное намерение всё и сгубило. Вернер решил, что, и защищаясь, и сдаваясь, и раскрывая все секреты, взмахнёт рукой. Обдумать и сформировать всё это было делом не быстрым. Паулюс был быстрее. Как мятежная тень, он тоже сорвался с места и сделал несколько своих широких как реки шагов наперерез. Перехватил, словно разыграл по нотам блестящее нападение на маленькое гордое государство. Вернер оказался отрезан от большого мира. В морской блокаде. От всего, что могло бы быть ему поддержкой и опорой. Паулюс оказался рядом. Чёртов маньяк, смело взял за руку, немного обжёг, тут же исцелил, вежливо приобнял и подступил на непозволительно близкое расстояние. Не успела у Вернера в голове зажечься лампочка тревоги, как Паулюс с нежным приворковыванием озвучил первую часть своего желания. Танцевать, что ли? Ни за что. Что может быть неуместнее и... Но рука сама собой, слушаясь сердца и живя своей таинственной ночной жизнью, поднялась до его плеча и мягкой виноградной плетью безвольно легла на него, ощутив под пальцами твердость скрученных жгутов и грубый ситец генеральского мундира, почему? Почему это происходит? Кто отдал команду? На послушный откат назад. На захлопнувшиеся глаза, на опущенное лицо, на бесконечную робость и покорность, как перед запертыми воротами в рай, почти испуг, ещё бы немножко, и на сковавший душу страх... На остановившееся дыхание, на полное растворение, на лишение мыслей. На зеркальное повторение его движений. На становление с ним одним целым, вернее, становление частью целого в его умелых и деликатных руках, пахнущих цветочным бальзамом. На его силу, которая, постойте-ка, есть ли в нём? Да. Да, есть, совсем немного, она, как подземный ручей, переливается под дорогой замшей его драгоценной бледной кожи. И он высокий. Он словно на другом этаже. От его ласковой опасности Вернер закрывается, опуская лицо ниже. Прямо перед глазами — золотой орёл, давно угревший себе место над его неторопливым и чутким сердцем. Грубо вышитый, буквально выбитый золотыми нитями на ветвистых рёбрах орёл... И этот орёл всё ближе. Его широко раскинутые узкие крылья уже почти обнимают и оплетают, как змеиным сном. Кружок, который он держит в когтистых лапах, свастика, слепая птица... Вернер слабо сморгнул и попытался сбежать от неё. Должно было сработать, ведь летать птица не умела. Вернер перевёл взгляд на чёрно-белую стройную ленточку, цепко крепящуюся ко второй золотисто-медной пуговице кителя. На ленточке наискось устроился ещё один орёл, серебряно-белый, мелкий и крепко сбитый, похожий на сытого голубя. А если поднять взгляд ещё выше, то эти нашивки... Эти приглушённо-красные параллелограммы на воротнике, на них золотой дубовый узор. А ещё выше он сам. Его шея, его подбородок, его нос, его рассудок, его сердце и его тициановские глаза. Его пустоватые глаза с готовностью ловят. Набрасывают сеть сачка, да так умело, что не спастись. Его глаза полны любви и печали. Его глаза волшебные и неземные. Все в цвету, как вишни в мае. Они прозрачно-синие, они красивые. Они не горят, они жарятся на медленном огне. Они похожи на небо. То самое, которое дом родной. Поняв и уверившись на секунду, что это всё, что раз и навсегда попался в ловушку, из которой нет и не будет выхода, в которой забьётся и погибнет, Вернер испугано обронил свой взгляд, вновь вернувшись к ближайшему соседу — к золотому тиснённому орлу на его спокойно дышащей груди. Этот орёл смело повёл долгим крылом. Этот орёл растопырил когти и приоткрыл кривой клюв. Вернер подался к нему ближе. Это вышло случайно. Ведь кажется, где-то играла музыка. Очень хорошая и мелодичная, но Вернер вряд ли её слышал. Он слышал только кровяной гул и шум в своей голове. Но зато музыку слушал тот, верхний, для чьего чуткого слуха и танца она и была создана. Паулюс музыку слушал, и потому в какой-то момент, повинуясь переходу, потянул за ней куда-то в неизвестность. Приклеившись к нему отражением, словно голодная плодовая мушка к сладким объятьям венериной мухоловки, Вернер за ним последовал, на мгновение случайно прижавшись к нему так близко, что почувствовал грудью его пуговицы, его награды и его пустые карманы. А потом стало окончательно поздно. Потому что перестало быть тайной, что от Паулюса пахнет какой-то чистой травой и сухим летом. Сахарной пылью песка, почему-то бананами, немного гарью. Немного чернилами. Ладно, будь что будет. Вернер даже позволил себе снова заглянуть в его глаза, но нет, нет, это было невыносимо... Он остановился. Отпустил. Как после многих лет безбедного рабства дал вольную. И что со ставшей непонятной и невостребованной свободой теперь делать? Музыка заглохла. Ах да... Всё-таки вспомнил. Разболевшиеся ноги почти не слушались, но Вернер отшагнул и покачнулся. Улыбнулся, стал что-то говорить и отнекиваться, умоляя себя взять себя в руки. Но и тут было поздно. Повинуясь своему растерянному сердцу, Вернер вздохнул, теряя нить ровного дыхания. В голове пронеслась сотня положенных в такой ситуации мыслей, предположений, возможностей, перспектив. Но обдумать решение не вышло. И этот танец, и эти колдовские глаза, и дыхание хозяина этих глаз всё застили непроглядным душным туманом росы и изморози. Каким-то чудом Вернеру удалось уйти... Ведь удалось же? Словно под гипнозом, словно избитый и сломленный, словно отравленный и вдрызг напившийся, он ничего не соображал, но он в следующую минуту выкатился под дождь и под сгущающийся ночной холод и потом долго видел мелькающую под сапогами землю. Автомобиль. Чернота и ливень за окном. И он один. Шофёр молчит. Всё позади. И этот человек остался, его не будет больше, а то желание его увидеть было самоубийством, как и желание сейчас же к нему вернуться, как к родному небу... Но больше они не встретятся. Так надо. Нужно поскорее стряхнуть с себя этот морок, эту опасность психического разрушения и преступления... В машине Вернер, привалясь к пылающему стеклу, задремал. Он, температуря, спотыкаясь и сухо кашляя, дремал и потом. Когда оказался в гостинице, в холле, на лестнице, в коридоре, в своём полутёмном номере, среди чужих вещей и своей одежды, с которой он должен был на назавтра уехать к новому месту. Кажется, в день перед этим вечером Геринг, во всю переходя формальные границы, исподлобья грозно улыбаясь, рокоча нарочито низким голосом, любезничал и сверкал котовыми предовольными повадками, зазывая Вернера в свою хвалёную Роминтскую пущу, где у него, видите ли, целый охотничий двор, своё королевство и чудесная атмосфера для всех героев Люфтваффе. Так или иначе, приглашение не обсуждается, ехать туда надо, не откажешь же рейхсмаршалу Великогерманского, как они это называют, рейха. Вернер хотел только уснуть, смертельно, желательно, не раздеваясь, лишь бы сохранить на себе сладковатый привкус запаха травянистой пыли, но в дверь, разумеется, постучали. С кружащейся головой и подгибающимися коленями, Вернер пошёл открывать, умоляя о том, что это был Паулюс, и это, разумеется, был он. Разумеется. Ничего удивительного. Эта протокольная безвкусная гостиница для того и устроена была, чтобы высокие чины, приезжающие сюда на сходки к фюреру, с комфортом здесь ночевали. И нет ничего удивительного в том, что мало для кого богатого и знаменитого останется секретом, за каким номером скрывается лучший на сегодня лётчик. И ничего удивительного в том, что генерал-лейтенант прибыл, чтобы засвидетельствовать своё почтение. Чтобы узаконить свою власть. Что он и сделал, когда осторожно оттолкнул узко приоткрывшуюся дверь и вошёл, закрывая за собой. Вернер ни за что на свете не стал бы его останавливать. Вернер уже вообще мало на что был способен, когда попытался отойти вглубь комнаты и вновь был перехвачен. Паулюс обнял его, ероша ему волосы, что-то говоря и почти роняя его, едва стоящего. Всецело уйдя под воду, полностью прильнув к нему, к его мерному стуку, к его запахам, к его телу, к его рассудку и к его сердцу, которое по-прежнему оставалось мистической загадкой, Вернер всё отдал. Ничего себе не оставил. Но отчего-то очень хорошо запомнил, как падал колени, как целовал его руки и всё пытался его оттолкнуть, при этом не отпуская. У них в Люфтваффе всё это было изначально в порядке вещей, ничего нового не произошло. Правда, по не оговоренным правилам Вернер уже давно перешёл в разряд неприкасаемых героев, на которых никто не смеет косо глянуть и которые могут позволить себе настоящую незапятнанную честь и доблестную гордость. Теперь же право на эту заслуженную гордость было отдано в жертву. Вернер немного жалел отдавать его, и потому отдавать было ещё горше. От этого на его действиях лежал оттенок нежелания, отчаяния, сопротивления и оскорблённости. Но в то же время все эти нежелание, отчаяние, сопротивление и неправильность происходящего ещё сильнее должен был чувствовать Паулюс, но он, похоже, совсем не чувствовал. Он не был ни сильным, ни яростным, он был скорее, слабым и покорным, проявляющим свою волю и напористость только до определённого момента, а потом сдаваясь. Он поступил почти как Бисмарк с Австрией: сначала растоптал, а потом заключил союз. Кроме того, он пришёл сюда не захватывать и требовать, а предлагать и сдаваться. Но и сдавшись, он не потерял достоинства и великосветской красоты, он продолжил выглядеть королём и призраком, хоть, конечно, чары его понемногу спадали, когда он хмурился, шипливо ругался, царапался и, пыхтя, упрямо вскидывал то одним, то другим недовольный взгляд из-под сизых ресниц. В некоторые моменты сложно было поверить, что это всё он же, тот, который танцевал, который стоял под вязами, который сиял в розоватых сумерках, который пах травой и горелым шиповником... Но это и правда был именно он, и при нём по-прежнему была его кожа, его руки, его волосы. Его голос, его черты лица, его сводящий с ума метод дыхания. Без формы он выглядел слабее и тоньше. Без формы он был даже немного жалок. Но даже это, словно подтверждая постулат о том, что ничто на свете не может ему навредить и даже самое последнее предательство его не испортит и не поставится ему в вину, хотя бы потому, что красивый, делало его милым и свободным. Вернер в него влюбился. И в таинственного, и в простого. Таинственный позволял иногда поцеловать себя, но уже через секунду покладисто приказывал отстраниться. А простой тут же грубовато хватал за руки и требовательно притягивал к себе обратно. И кто-то из них, то ли загадочный, то ли простой, то ли сложный, то ли благородный, то ли безродный как бродячая собака, то ли воспитанный как принцесса, то ли грубый как пьяный матрос, то ли нежный как барышня, то ли красивый, то ли подлый, то ли хитрый, то ли предающий... В общем, все они были здесь, и самый лучший из них честно признался Вернеру, что вообще не понимает, что здесь делает, и что он не такой, что у него жена и дети, которые не намного Вернера младше, но... Но всё задохнулось в этом просвистевшим шёпотом «но» и в новом поцелуе, и обречённом согласии, и во взятии на себя обязательств по долговременному хранению чужого сердца. «Но раз я здесь сейчас, я люблю тебя. Честно». Этого должно было хватить. Вернер впустил его в себя, хоть было громко и немного больно, потому что отвык за несколько лет геройской чистоты и благородства. Впустил в себя во всех смыслах, но прежде всего в свою душу, которую без остатка ему отдал. Что было весьма расточительно. Потому что скоро то, ради чего отдал, а отдал ради нескольких минут полной взаимности, безграничного доверия и переплетённой с бьющимся внутри наслаждением любви, закончилось. Паулюс всё ещё был рядом, всё ещё дышал и пах травой, но снова оказался недоступным. Через минуту Вернер, отчего-то ужаснувшись мысли, что они тут уснут вместе, пошевелился, сползая к краю кровати. И потом ещё не раз себя за это тихо обругал, потому что это движение его вспугнуло, словно птицу, и Паулюс тут же опомнился, подорвался, торопливо одеваясь в темноте, скомкано пробормотал какие-то невразумительные то ли объяснения, то ли извинения и сбежал, будто его и не было. Вернеру осталось только уронить взлохмаченную голову на подушку, вздохнуть ему в след, пытаясь уловить, пахнет ли от кровати мелиссой, прислушаться к оставленным в подарок и во след невнятным любви и боли и уснуть со всё такой же кружащейся тяжестью в животе, как и до его необъяснимого прихода. Ведь облегчения всё это не принесло, вернее, принесло, да, ну конечно принесло, но только непосредственно на те минуты, когда он целовал между лопаток и обнимал, царапаясь, словно апрельский котёнок, и когда смотрел своими невероятными, полными слепого обожания и восхищения, глубокими и синими глазами и улыбался, слегка безумно, мягко, спокойно и счастливо, как будто бы это навсегда, да, навсегда в пределах нескольких минут, что могли бы длиться всю жизнь... Но эти минуты не считаются за правду, потому что уж слишком особенными и нереальными они были. Настолько особенными и нереальными они были, что их следовало опечатать и спрятать в глубине сердца и памяти, завернув в отдельный конверт, то ли как нечто, в концепцию остальной жизни не вписывающееся, то ли как нечто, что явилось вершиной этой самой жизни. В любом случае, в отношении «всего остального» эти минуты не желали работать, а потому вновь вернувшемуся на круги своя «всему остальному» облегчения не принесли, а принесли только тоску, которая обещала теперь всегда присутствовать в мыслях в виде попыток воспроизводства цвета его глаз и тех единственных минут, в течение которых он был по-настоящему рядом, как наверняка никогда и ни с кем не был, ведь если был, то это просто-напросто до невозможности несправедливо и нечестно, нет! Он не мог. Он ни с кем не танцевал, и не сводил с ума, и не преследовал, и не нападал, чтобы сдаться и сказать, что, пусть только сейчас, но любит. Ведь если рассудить, то хватит, пожалуй, и одной минуты того прошедшего «сейчас». Хорошего понемножку, в конце концов. На следующее раннее утро Вернер уехал и уезжал всё дальше и дальше, покуда громоздкий и переполненный шумом, войной и событиями год не промелькнул, да так быстро, что будто всё это было рабочим сном. Ведь только снова случайно увидев Паулюса, Вернер почувствовал, что не спит. Снова увидев его, Вернер даже волнения почти не ощутил, настолько Паулюс не изменился. Поздно было чего-то хотеть и что-то вспоминать. Была война, и даже подумать о чём-то предосудительном было бы нечестно и подло. А они не такие. Какими-то узорными словами Вернер всё-таки решился выманить его из здания штаба. Говорить было не о чем. Музыки, под которую можно было бы станцевать, тоже не наблюдалось. Но просто стоя рядом с ним, просто уютно греясь, как под сентябрьским солнцем, под его хоть чуточку, но всё-таки благодарным, нежным и помнящим взглядом, Вернер чувствовал что-то такое, что со всей уверенностью убеждало его, что он не ошибся. Ведь ошибиться было трудно. Фридрих Паулюс и правда стоит того, чтобы любить его одного, об нём одном страдать и помнить и его одного до последнего вздоха защищать. И, что самое поразительное, Паулюс прекрасно об этом знает. Он всё знает, это написано в его печальных глазах и вечно спрятанных в тонкие перчатки пальцах. И он знает, что может позволить себе что угодно. Ему всё будет прощено, разрешено и отпущено. Он выйдет сухим из любой воды. Потому что он красивый. Потому что он необыкновенный. И удача таких как он любит до безумия.