The second thing

      Говорят, когда умирает кто-то близкий, то человек проходит через пять стадий горя: отрицание, гнев, торги, депрессия и смирение. Оказывается, когда умирает сердце, стадии не меняются. Хотя, то, что ожидает в конце твое пустое бездушное тело вряд ли можно назвать смирением. Это скорее именно пустота. Словно в грудной клетке вместо биения сердца звучит гулкое эхо ветров. И отчего-то всегда холодно. Мерзнут руки, мерзнет тело, мерзнет вся сущность, покрываясь тонкой коркой льда бесчувственности и там, где раньше был человек, остается ледяная статуя. А человек все еще пытается согреться, кутаясь в плед, и вливая в себя одну чашку с горячим кофе за другой, подставляя руки под горячую воду и включая обогреватель на полную мощность, но мороз не проходит. И ветра, что раньше задували лишь снаружи, стоило открыть дверь, теперь гуляют внутри.       Спустя сотни пустых снов и литры слез, Фелисити, наконец-то, выбралась из кровати. Затворничествовсе еще оставалось единственной на её взгляд возможной формой существования, но теперь она была готова отвечать на звонки. Вот только на вновь включенный телефон никто не звонил, а в дверь не раздавалось стука. Потому она все так же сидела в своей маленькой квартирке, оставленная в одиночестве, которого сама желала, и отданная на растерзание собственным кошмарам.       И кошмары приходили… Являясь из темноты, они сплетались из теней. Ей не нужно было закрывать глаз, чтобы встретиться с ними. Всем её мучителям не нужно было обретать плоть, они уже и так были телесными в её сознании, и в каждом их взгляде сквозило разочарование. Демоны Фелисити Смоук не знали пощады, не знали усталости, они вторгались в сознание и проникали под кожу, вытаскивая на поверхность всю ту тьму, всю жестокость, которую она так неосторожно впустила внутрь своего опустошенного утратой сердца.       Шаг за шагом, ступень за ступенью, она выстраивала из своих ошибок высотное здание, под завалами которого она теперь оказалась, пытаясь понять, когда это началось, когда боль, что она испытывала, превратилась в ненависть, что, казалось, её уничтожила.       Говорят, каждый либо справляется со своим горем по-своему, либо не справляется вообще.       Малкольм Мерлин… Оливер… Она…       Фелисити не знала, почему в мыслях выстроила их имена именно в такой последовательности. Возможно, после всего сделанного она начинала сравнивать себя с линчевателями, которыми поначалу были Оливер и Мерлин. Неужели горе могло так сильно её разрушить? Неужели, следуя к своей ослепительно-темной цели, она настолько потерялась?       А потом всплыли и другие имена, те, сравнивать с которыми себя она не имела права…       Рей. Азартный, но предельно милый и такой добрый. Иногда амбиции этого парня, казалось, могли достать до небес, но все, что он делал, всегда было только во благо. Чем он заслужил её злость и жестокие упреки, которыми она засыпала его в последние недели?       Лорел. Девушка, которая сумела собрать свою жизнь из осколков и двигаться дальше, пережив все те потери, что преследовали её. А ведь она так и не узнала, что лишилась друга. Фелисити не дала ей возможности узнать. Не дала ей возможности оплакать. Не дала ей ни единого шанса…       Рой. Его ученик. Его надежда. Тот, за кого он боролся, тот, чей свет, так бережно зажженный однажды, он оберегал. Как она посмела потушить этот огонь?       Джон, что поддерживал её всегда и везде, а она просто использовала его веру в неё, сделав своим соратником в этой бредовой идее…       Тея, мир которой теперь состоял лишь из руин. Спиди, как называл её Оливер, его любимая младшая сестра, девочка, которую он так трепетно оберегал, и в мир которой Фелисити посмела ворваться, подобно урагану, растоптав все, чего даже не строила. Теперь она это понимала. Осознавала, как заставила её сделать этот ужасающий выбор, что навсегда уничтожил шанс маленькой девочки опять иметь семью…       Имена, что немыми призраками кружили в тенях, не давали Фелисити покоя…       Когда предрассветные сумерки начали заполнять комнату, блондинка ощутила, как по её щекам текут слезы. Горячие и соленые, крупные слезы раскаяния, от которых тугой узел в груди слегка ослабевал, давая её сердцу биться. Она оплакивала всех, кого уничтожила, и всех кого не спасла в погоне за своей местью.       Но более всего она оплакивала саму себя, Фелисити, убитую смертью любимого, ту, о существовании которой она даже не задумывалась, пока не потеряла, ту, которую так любил ее Оливер. Она еще не знала, что с этими слезами яд, отравлявший её мысли на протяжении этих невыносимо длинных недель, понемногу выходил из её тела.       Впервые за эти пять недель она, отбросив все, позволила себе горевать, позволила оплакивать того, кого потеряла. А потом наступило утро. И тени отступили, уходя за грань, растворяясь в еще бледных солнечных лучах. И если правда, что мертвые наблюдают за нами с небес, тогда сейчас, в этот самый момент, на губах Оливера бы играла улыбка, однажды покорившая её. Улыбка, которая означала бы, что он вновь видит свет, что когда-то заставил его выбрать именно её, видит душу, которая выигрывала схватку с демонами, возрождаясь.