Шалость удалась! Люмос!

Газеты пестрили скверными новостями и громкими заголовками. Магловские СМИ и вовсе довели ситуацию до такой степени, что люди начали паниковать. То и дело какой-нибудь очевидец говорил о паранормальных явлениях, НЛО, древних пророчествах и проклятиях. Полиция же приводила статистику, сообщающую о росте преступности в Британии. До сих пор, видите ли, не нашли ни одного правонарушителя. Доходило до смешного — некоторые сотрудники правоохранительных органов с готовностью заявляли о появлении преступных группировок, цели которых пока неизвестны. „Истребить вас, вот их цель!“ — хотелось крикнуть Римусу, когда он слышал хотя бы обрывок интервью с сотрудниками полиции. Как ни печально, Министерство Магии не делало выводов. По их мнению всё было под контролем, просто сторонники старика Дамблдора вконец обнаглели и решили саботировать общественность. Разумеется, ничего лучше, чем убийства и похищения, друзья теперь уже бывшего директора Хогвартса придумать не могли. «Но не переживайте! — говорил Корнелиус Фадж очередному представителю „Ежедневного Пророка“, — Министерство всегда будет оберегать наших граждан!». Звучало это, конечно, красиво, но бесконечно лживо. Фадж и сам притих, испугавшись возможных бунтов. Он прекрасно понимал, что люди могут взвыть от безысходности, когда действия Пожирателей смерти станут ещё более явными, и тогда народ потребует человека, способного сделать хотя бы что-нибудь. Римус больше не мог читать статьи. Мужчину воротило от вида газет, от несмолкающего радио. Он чувствовал себя так, будто был заперт в тесном пространстве, не позволяющем сделать ничего полезного, только перебирать и перебирать эту треклятую макулатуру! А, спрашивается, зачем? Ничего нового, ничего обнадёживающего! Радовали только кроссворды в „Придире“, но статьи в журнале Ксено Лавгуда, пусть и не были враньём, являлись полнейшим абсурдом. Нет, Люпин не имел ничего против морщерогих кизляков, синеголовых птиц-убийц или нового вида мозгошмыгов. Ради всего святого! Оборотень будет только рад, если редактор журнала найдёт неизученный вид животного. Но заявления о том, как Фадж поддерживает желание некоторых чиновников пустить в продажу мясо кентавров и запекать головы гоблинов в пирогах — это было слишком странно для уставшего мозга орденовца. В конце концов, Римус отбросил от себя стопку периодики, закрыв на мгновение руками лицо и с силой надавив на глаза. Он чувствовал, что глаза были сухие, в них полопались капилляры, а теперь, помимо всего прочего, мужчина видел перед собой тёмные круги. Нет, если так будет продолжаться, они все тут либо полягут от переутомления, либо свихнутся. Что из этого хуже — сложно сказать. — Чёртов эльф! Совсем из ума выжил?! — вдруг раздался крик, и Люпин поспешил выйти в коридор. Интересно, что могло произойти за какие-то полчаса? Что такого сделал Кикимер, чтобы опять взбесить Бродягу? Не обращая внимания на прошмыгнувшего мимо его ног домовика, Люпин поднялся наверх. Кричал Блэк из комнаты, где жил гиппогриф, и Римус замер в проёме, глядя на то, как суетится друг, ругаясь себе под нос. — Совсем спятил! Его бы голову, да на стену… Это заставило Лунатика удивлённо поднять брови. Да, Блэк ненавидел этот дом, ненавидел он и эльфа, но смерти ему никогда ранее не желал. — Что-то случилось? — Случилось?! — вскинулся Сириус, опускаясь на пол рядом с Клювокрылом и ставя возле себя аптечку, — ты ещё спрашиваешь? Конечно случилось! Этот домовик… Мерлин его побери! Понятнее оборотню не становилось, а к животному Лунатик не спешил подходить. Тот и так начал беспокоиться, чувствуя в Лунатике скрытую угрозу. Так было с любыми животными, поэтому приходилось давать гиппогрифу время, чтобы он признал Римуса и не кидался на него, защищая территорию и жизнь. — Я понял, что ты недоволен твоим домовиком, но что конкретно он сделал? — решил зайти с другой стороны Люпин, сложив на груди руки. — Не знаю, что именно он сделал, но до его появления тут у Клювика с ногами всё было в порядке! Видя гнев Блэка, Римус даже пробовать возражать не стал. Пришлось просто сесть рядом и помочь с лечением бедолаги Клювокрыла. Хотя, с трудом верилось, что Кикимер просто так, без всякой причины решил навредить гиппогрифу. Быть может, он просто защищался? В конце концов, гиппогрифы не самые мирные животные. — Как же меня бесит это место! — с горечью высказал Сириус, когда передняя лапа Клювика была обработана и перебинтована, а мародёры сидели, прислонившись к стене, на полу, глядя в пространство и иногда подкидывая зверю перед ними куски мяса, — ненавижу все эти стены, лестницы, комнаты… Я сбежал, чтобы никогда не возвращаться, Лунатик! И что в итоге? Я тут заперт, а матушкин портрет сосёт из меня то, что осталось от души! Чем не Азкабан? — Недавно ты говорил, что я тут как дементор… Меня повысили до комнатного волка? — хмыкнул Люпин и покачал головой, услышав смешок Бродяги, — ты же знаешь, для чего всё это… Нам нельзя тебя потерять. Мне нельзя потерять тебя, Сириус. Я не хочу снова оставаться один. Римус высказался честно. И сказал он то, что давно его тревожит. Да, как ни эгоистично, чаще всего он думал именно о том, что не хочет оставаться один. Не хочет больше переживать то, что было четырнадцать лет назад. Оборотень не переживёт повторную потерю лучшего друга. — Ты не будешь один, у тебя будет Орден… — не без иронии отозвался Бродяга, переводя взгляд на товарища и хлопая его по плечу, — зачем тебе сошедший с ума от бездействия я? — Чтобы страдать от бездействия вместе с тобой… А ещё сажать печень, жалеть себя, убиваться по поводу и без повода… Ругаться, как старые супруги, — хохотнул Римус, — что мы там ещё делаем, по мнению общественности? — Я — торможу процесс работы Ордена Феникса, а ты — мой надзиратель. Кто бы мог подумать, прям как в школе! Друзья засмеялись. Впервые они искренне смеялись над собой и друг другом. Всё это было неправильно и неуместно сейчас, когда надвигалась война, даже вопросительный взгляд Клювокрыла был неким знаком, дабы понять — всё должно быть не так. Во время прошлой войны они часто вот так же смеялись, сидя на полу в доме Поттеров. Их смех неестественно разрезал тишину и давал судьбе понять — тут весело, тут не хватает горя. А потом обязательно кто-то умирал. Замкнутый круг, бессмысленный значок бесконечности, зависший над головами всех, кто втягивает себя в войну — если ты накануне громко смеялся, значит, в ближайшее время будешь горько плакать. И Сириус, и Римус это понимали. Понимали и смеялись громче, потому что нервы, наконец, сдали, заставляя их хохотать над всеми недобрыми знамениями. И действительно, спустя несколько секунд после того, как мародёры успокоились, внизу, кажется — из кухни, раздался голос Грозного Глаза. — Немедленно всем спускаться! Звучало как приказ выйти с поднятыми руками, но у Аластора так звучала даже просьба, поэтому мужчины просто поднялись на ноги и спустились на кухню, внимательно глядя на раздражённого и взволнованного аврора. За его спиной стояла Тонкс, казавшаяся напуганной, Кингсли, лицо которого было таким, будто кто-то сказал ему, что серьги в ухе — опасны для здоровья, и очень обеспокоенный Мистер Уизли. — Поттер снова вляпался по уши! — без предисловий начал Грюм, дохромав до камина, — отправился тебя спасать! — аврор ткнул пальцем в Сириуса, и тот вмиг помрачнел. — Мальчишке приснилось, что тебя держат в Отделе Тайн, смекаешь, Блэк? Сириус смекал, поэтому оставить всё так не мог. Он кинулся к баночке с летучим порохом, но Аластор его остановил. — Нет, ты остаёшься здесь. Приказ Дамблдора. К тому же, если появится Снейп с новыми новостями, или сам Поттер, тебе лучше быть в штабе. И никаких возражений! Лицо Бродяги перекосило от гнева, но все собравшиеся стали поочерёдно исчезать в пламени камина, переносясь в Министерство Магии. Если Гарри уже там, мальчик в огромной опасности. А может уже и в плену. Нужно действовать быстро. Последним в камин зашёл Римус и, бросив виноватый взгляд на Блэка, проговорил место назначения — Министерство Магии. Атриум. Изумрудное пламя тут же вспыхнуло, и волшебник исчез, чтобы появиться в камине Министерства, зная заранее, что сейчас произойдёт. Стоило Люпину отойти от камина, как он услышал потрескивание, а следом — шаги за своей спиной. — Если они думают, что я останусь там, зная, что моего крестника могут убить, они ошибаются! — прорычал Блэк, поравнявшись с Люпином, и, не замечая ругательств Аластора, рванул по направлению к Отделу Тайн. — Я уверен, Гарри говорил почти то же самое, когда влип… — шепнул себе под нос Римус, ускоряя бег.

***

Всё, происходящее вокруг, казалось страшным сном. Секунду назад Римус слышал громкий смех друга, а сейчас оборотню приходилось крепко держать Гарри Поттера, рвущегося к Арке Смерти. Сириус, упавший туда, больше никогда не засмеётся. От понимания того, что произошло, хотелось выть… выть не как волк, выть — как верный пёс, потерявший хозяина, и, если бы Римусу не пришлось сейчас держать мальчика-который-выжил, он бы сам сиганул в эту арку. Гарри кричал, рвался, спорил, а Люпин ничего толком не слышал. Он говорил что-то в ответ, но Поттеру было всё равно. И Лунатику тоже было всё равно. Мужчина знал, что чувствует сейчас Гарри, потому что сам чувствовал то же самое. Ему было больно. Невыносимо больно. И всё остальное: вспышки заклятий, появившийся Дамблдор, Пожиратели смерти, война, пророчества — всё это не имело никакого значения сейчас. Почувствовав, что парень перестал вырываться, Римус ослабил хватку, и это стало его ошибкой. Мгновенно Гарри высвободился из рук бывшего профессора, а Люпин даже не успел понять, куда он побежал. А хотел ли он понимать? Да, какая-то часть сознания говорила, что нельзя оставлять сына лучшего друга одного, особенно сейчас, но что-то настойчиво убеждало Лунатика просто упасть на пол и не шевелиться. Никогда больше не шевелиться и не открывать глаз. А ещё лучше — сбежать, как раненое животное, чтобы в тишине и одиночестве умереть от этой адской боли. Но было нельзя. Даже умирать было нельзя! Нужно что-то делать. Да, безусловно, ведь если ты что-то делаешь, боль притупляется. На полу у ступеней Римус видит Нимфадору. Она не подаёт признаков жизни. Чуть выше — Грозный Глаз. От головы аврора растекается по полу алое пятно крови. Неужели они тоже? Люпин не знает… И не хочет знать, но должен. Это — его товарищи. Он не может стоять, застыв на одном месте, когда те, возможно, умирают… или уже мертвы. Сквозь неясную пелену, будто в замедленной съёмке дешёвого, но богатого на спецэффекты кино, Римус смотрит, как Кингсли спешит к Аластору. Люпину ничего не остаётся, кроме как опуститься на пол рядом с Тонкс, панически пытаясь нащупать её пульс. И пальцы чувствуют заветную пульсацию венки на её шее. Это приносит кратковременное облегчение, и Лунатик осторожно приподнимает девушку, прислоняя её к себе и следя, чтобы голова аврора была на его плече, а не безвольно мотылялась из стороны в сторону. Чем в неё попали? Неизвестно. Но если девушка не подаёт признаков жизни, а пульс её едва прощупывается, это не рядовое боевое заклинание. Скорее всего, чёрная магия, а если так, нужно доставить Дору в больницу. Как можно скорее. — Люпин! — Римус вскидывает голову, откликаясь на зов Бруствера. Тот уже переложил Грюма на носилки. И когда только успел их наколдовать? — Нужно доставить их в Мунго? Сам как? Можешь идти? Оборотень молча кивает. Конечно, он может идти. Может идти даже с Тонкс на руках, что он, собственно, и делает, позабыв про палочку. Так будет гораздо быстрее. Главное — не оборачиваться на Арку, иначе, Римус был уверен, он рухнет на месте и никогда больше не поднимется.

***

Римус стоял у окна в Норе. Дом Уизли был непривычно тих, печален… он казался пустым. Все сидели по своим углам: Молли, прикрываясь готовкой обеда, ушла на кухню, Артур поспешил в старый сарай, Кингсли с угрюмым видом сидел у камина, а Римус не мог заставить себя оторваться от созерцания заросшего сада рыжего семейства. На улице, как будто под стать настроению мужчины, шёл дождь… Давно не было такого дождя, чтобы тяжёлые капли падали с небес мокрой стеной, прибивая пыль и нежные, тоненькие стебли растений. И Люпина, почему-то, не покидало ощущение, что сегодня дождь плакал. Горько плакал по ещё одному мародёру… Сириус. Кто бы мог подумать, совсем недавно погиб Сириус! Бродяга, который, казалось, просто не мог умереть! Он не мог оставить этот мир, не мог оставить Гарри, не мог оставить Орден и его, Лунатика. Разве это хотя бы отдалённо напоминало справедливость? А ведь прошло так мало времени с того момента, как Люпин вновь обрёл друга. Тогда это казалось чудом, а сейчас — сущим проклятием. Быть может, это всё наказание? Кара? Месть судьбы за то, что играли с огнём? О, да, они часто играли. Смеясь, зависали на самом краю обрыва, глядя вниз с весёлым интересом. — А если упадём? — спрашивал кто-то. — Не упадём! — весело отвечал другой. — А если всё же… — сомнение всегда было свойственно одному из них. — Тогда упадём вместе! — решительно успокаивал второй. Успокаивал, а сам медленно падал вниз, но „кто-то“ не успел подать ему руку. Больно… Лунатик уже и забыл, что такое боль потери. С момента смерти Поттеров Римус усердно запирал адскую боль внутри, не позволяя ей вырваться, заявить о себе снова. Но теперь вся эта боль, увеличившись в десятки, сотни раз, нахлынула с новой силой, мечтая уничтожить Люпина, стереть его из этого мира, заставить биться в конвульсиях, захлёбываясь… чем? Слезами? Нет, он не станет плакать. Самое страшное — он чувствовал, что виноват. Римус знал, что мог бы это предотвратить. Оттолкнуть Блэка от этой треклятой Арки, встать на его место, заставив убираться из Министерства вместе с Гарри! Но Люпин не сделал ничего. Он стоял и смотрел, как его лучший друг, выгнувшись дугой, рухнул за занавес, откуда уже нет возврата. Мужчина ненавидел себя за всё, что случилось. Он ненавидел Сириуса за то, что тот ушёл именно сейчас. Он ненавидел Дамблдора за то, что тот запер Бродягу в этом жутком доме. Он ненавидел Волдеморта за эту войну. Оборотень сейчас весь мир готов был ненавидеть, но, увы, кроме как смотреть в окно невидящим взглядом он не мог ничего. Перед ним, на подоконнике, лежала старенькая и потрёпанная фотография. Четыре парня лет шестнадцати, он были так счастливы, хотя тогда уже начиналась война. Вечная война, которая стала для них целой жизнью. Римус не знал куда деть руки да и самого себя. Ему не хотелось никуда идти, но и стоять на месте он уже не  мог. Почему он не статуя? Это же прекрасно! Стоишь, сделанный из камня, ничего не видишь, не слышишь, не чувствуешь. И тебе на всё плевать. А человек так не может. Уйти? Но куда он пойдёт? К кому? Оборотень коснулся лбом стекла, почти не ощутив холода, исходящего от него. Руки мужчины сами собой сжались в кулаки, терпеть это чувство всепоглощающего одиночества было невыносимо. Почему? Почему умирают те, кто больше всего заслужили жизни? Лучше бы умер он. Гораздо лучше. Теперь Мародёров осталось двое, и один из них предатель. — Кингсли, — хрипло окликнул товарища Люпин, и темнокожий мужчина с серьгой в ухе поднял на него вопросительный взгляд, — какое заклинание было? Какое заклинание попало в Сириуса? — Это не важно, Римус… Оттуда нет возврата. Заклинание не сыграет рол… Лунатик не дал ему договорить, покачав головой. — Просто скажи мне, это было убивающее? Что это было? Бруствер пожал плечами и выдохнул. — Нет. Луч был не изумрудный. Его убило не заклинание, а Арка. Не думаешь же ты вытащить его оттуда? — на всякий случай спросил орденовец, на что Римус вымученно улыбнулся. — Конечно нет, Кингсли… Мы оба знаем, что это невозможно. Убрав фотографию в карман, Люпин вышел на улицу, игнорируя встревоженный взгляд коллеги по Ордену. Но на улице его чуть не сбили с ног. Тонкс, спешащая, видимо, зайти в дом, влетела в него, а мужчина от неожиданности, не успел поймать равновесие. Если бы не дверь за его спиной, Люпин повалился бы на землю. — Здорово, Римус! — веселье Нимфадоры впервые было наигранным. Девушка совсем оправилась после больницы, но что-то в ней изменилось. В глазах появилась какая-то пугающая серьёзность и, кажется, вина. Выжившие всегда винят себя в смерти погибших. — Привет, Тонкс, — ответил Люпин, стараясь перекричать дождь. — Я рада, что ты здесь! Я очень хотела поговорить с тобой… Мне так жаль, что всё это произошло! Я так виновата… — Нет! — Люпин помотал головой, положив руки на плечи Нимфадоры, — ты не виновата. В том, что произошло, нет твоей вины, слышишь? — Я дралась с ней! Если бы я убила её, она не добралась бы до Сириуса. — Она опытная, беспощадная и, чего греха таить, ненормальная, Тонкс. Она одержима идеей убивать. Даже Дамблдор не смог поймать её. Тонкс опустила голову и кивнула, после чего вновь подняла на мужчину взгляд. — Вообще, я хотела сказать кое-что именно тебе. Римус, ты… Я знаю твой бзик, что ты опасен, но ты стал мне не просто учителем или другом… Понимаешь? Я подумала, что мы могли бы… — Нет! — это получилось слишком резко и слишком категорично. Да, Люпин понял. Люпин всё очень давно понял, но он очень надеялся, что сможет оттянуть сей момент. Не вышло, — Мы не могли бы. Не можем. Я слишком опасен для тебя, я намного старше, и я не тот мужчина, который сможет обеспечить тебе счастливую жизнь. Все, кто был рядом со мной, либо погибали, либо были несчастны. И я не хочу тебе этой участи. Прости, Нимфадора, я не могу. Мне… Мне пора идти. Он обошёл девушку и, чувствуя, как болезненно сжалось сердце, не оборачиваясь прошёл до калитки. Люпин трансгрессировал сразу, как оказался за пределами территории Норы. Он не увидел, как волосы его бывшей ученицы тускнели, будто дождь смывал с них яркий цвет. И он не слышал, как метаморфиня в отчаянии крикнула: — Какой же ты кретин, Римус Люпин! Оказавшись в Лондоне, оборотень шёл, не останавливаясь до самого „Дырявого Котла“. Лишь оказавшись в пабе, мужчина позволил себе перевести дух и опуститься на стул у углового столика. Именно там перед ним вспыхнуло пламя, оставляя на столе лист пергамента и алое перо феникса. Несколько секунд, и письмо Альбуса Дамблдора открыто: „Римус, У меня есть для тебя поручение. Хочу сразу предупредить — это очень опасно, но никто, кроме тебя, не справится с этой работой. Жду тебя в своём кабинете сразу, как только ты сможешь. Альбус Дамблдор. P.S. можешь прихватить с собой лакричные палочки.“