Сложности темноэльфийской психологии
26 октября 2012 г., 16:08
Дар
Эльга и светлые вышли, вежливо исполнив просьбу моей матери. Что бы ни случилось, но мысленно я буду называть ее так, ведь все равно никто не услышит. В зале Совета остались только мы с сестренкой. После ухода Эльги я чувствовал себя неуверенно, словно находился обнаженным в комнате, полной одетых людей.
Мать долго молчит, но ни я, ни сестра не решаемся нарушить ее молчание. Во-первых, это просто невежливо, во-вторых — опасно. Наконец, она бросает на нас тяжелый и уставший взгляд.
— Думаю, вы понимаете, какая на вас ложится ответственность. Что происходит в городе с продовольствием — слышали. Теперь о том, что нужно сделать на Мертвом острове. В Книге должна быть только одна запись — Дарки возвращаются жить на поверхность, не вступая ни с кем в войну. Запомните: уточнение про войну — очень важно. Сейчас мы не в том состоянии, чтобы зарабатывать место под солнцем собственной кровью.
— Простите, госпожа, могу ли я уточнить? — робко осведомляюсь я, опасаясь, что сейчас же получу удар плетью за проявленную дерзость. Но она лишь внимательно смотрит на меня, ожидая вопроса.
— Вы сказали — только ОДНО желание?
Мать хищно усмехнулась и утвердительно кивнула.
— Да — только одно.
— Значит ли это, что светлые не должны дойти до Книги?
— Да.
— Но… это ведь война… — неуверенно прошептала сестра.
— Нет. Не забывайте о записи — не вступая ни с кем в войну. Или вы считаете, что я слаба разумом настолько, чтобы не обезопасить всех нас? Нет? Тогда решите эту проблему самостоятельно. Тем более, что светлые за время пути начнут хоть немного доверять вам. Дарлена, дочь, ты помнишь наши яды? Выберешь любой на твое усмотрение. Противоядие должны получить только твой брат и Ключ.
— Как прикажете, — тихо произносит сестра.
— Теперь ты, Дар. Твоя задача — безопасность Ключа и сестры. Любой ценой.
— Я не уверен, госпожа, что Вы имеете право теперь отдавать мне приказы, — упрямо возразил я. Все же в глубине сердца шевелилась какая-то детская обида на Мать. Она так просто принесла меня в жертву. Так просто, словно ей только и нужен был повод. А ведь я всю жизнь пытался быть лучшим. Конечно, в пределах своих ограниченных возможностей. Любил ли я Мать? Пожалуй, да. Сквозь страх, не смотря ни на что. Но теперь… Очень многое изменил во мне Алтарь нашей Богини. Очень многое. Сейчас я ожидал в ответ на свои слова всего, что угодно. Но мне очень хотелось использовать столь редкий шанс на законных основаниях возразить Матери. Она усмехнулась и, подойдя ко мне вплотную, кончиками ногтей чувствительно провела по моей щеке.
— Дерзишь, малыш? Зря, зря…
Потом она словно опомнилась, вздохнула.
— Не сердись, я была не права.
И вышла. Несколько минут я пытался просто закрыть рот. Потом оглянулся на удивленную не меньше меня сестру:
— Ты тоже это слышала?
— Да, пожалуй, впервые в жизни она признала, что ошиблась.
— И что мне теперь делать?
— Тебе-то? Выполнять приказы той, которой ты должен. Что же еще. А вот что делать мне? — печально вздохнула сестренка.
— Видимо, подбирать яд, — невесело пошутил я. — Нам пора уходить. У тебя наверняка есть дела, которые нужно успеть закончить до завтрашнего рассвета.
— Нет, погоди, я хотела… — сестра замялась, но решительно продолжила, — хотела извиниться.
— И ты туда же? Это заразно?
— Не улыбайся и не язви. Знаешь, на самом деле ты очень даже неплохой брат.
Вот это номер! Впервые видел двух практически одновременно признавших свои ошибки женщин. Даже непонятно, как следует на это реагировать, а то обижу, сам того не желая.
— Не стоит, сестренка, все в порядке.
Очень хотелось ее обнять и взъерошить непослушные волосы так, как она еще позволяла делать в раннем детстве, но… Дарлена очень быстро выросла. Слишком быстро даже для единственной дочери Верховной.
— Она не обижает тебя?
Я горько улыбнулся. Как ответить сестренке? Обидно ли это, когда в глаза называют предателем? Да, хотя это верно лишь отчасти. Я не давал им клятв верности. Обидно ли, когда спишь голодным на каменном холодном полу, словно последний нищий бродяга? Да. Но разве есть у меня право на это чувство. Можно ли обижаться на того, кто вправе распоряжаться твоей жизнью?
— Все очень запутано, сестра.
— Она тебя ударила?
— Нет, ни разу, но лучше бы так, чем…
— Что?
— Равнодушие.
Сестра задумалась.
— Ну и пусть. Разве это страшно?
— Да, — уверенно ответил я. — Страшно. Просто ты ни разу еще с этим не сталкивалась. Это все, о чем ты хотела поговорить со мной?
Я дождался молчаливого кивка и, попрощавшись, поспешил в покои светлых. Не следует мне слишком долго отсутствовать. Это может вызвать неудовольствие моей госпожи. И кто знает, не воспользуется ли тогда она своим правом наказывать. Внизу живота привычно заныло от страха. Стыдно признаться даже себе, что до сих пор боишься боли. К тому же хотелось есть. Постепенно я перешел на легкий бег, который не вызывал серьезного напряжения. Таким бегом опытный следопыт может двигаться более шести часов. Я был очень опытным следопытом, потому дорога к покоям светлых даже не сбила дыхания.
— А… ты… — обернулась на звук шагов Эльга.
И это все? Хм… а я-то уже накрутил себя, представляя все кары небесные за задержку. В самый неподходящий момент мой проголодавшийся желудок издал громкий тоскливый вой.
— Хм, твоя порция на столе, — кивнула головой госпожа.
Мне оставили еды? Что-то где-то умерло… Я молча и поскорее (вдруг передумает?), не чувствуя вкуса того, что ем, запихнул в себя все, что было предложено.
— Не давись, есть следует аккуратно! — недовольно упрекнула меня госпожа.
— Простите.
Отчего же так неловко? Словно вытворил прилюдно что-то непотребное. Наверное, это оттого, что она женщина, а нас с детства приучают в отношениях с ними к повышенной почтительности.
— О чем с мамой поговорили?
— О завтрашнем походе, — с поклоном ответил я.
— И о том, что в Книге писать? — лукаво усмехнулась она.
— Да, госпожа. Но это поручено делать не мне.
— Что ж так? Мало кляузничал?
Ну вот — снова. Я счел за лучшее не отвечать на этот выпад. Ей все равно не понять моих мотивов.
— Ты слышал, что было приказано написать в Книге твоей сестре?
— Да, госпожа.
— Что?
Что ж мне так не везет-то? Нет, ну бывают люди, у которых все получается, им не приходится быть между молотом и наковальней — между одним и другим долгом. Но вот мне так не везет
— Могу я не отвечать на Ваш вопрос, госпожа?
— Нет, не можешь.
Спрашивается, зачем нужно было тогда меня кормить, если потом не намерены оставлять иного выхода, кроме смерти? А как же иначе? Ответить я не могу. Значит, госпожа будет выбивать из меня сведения. Экспресс-допрос во все времена у всех разумных рас не отличался мягкостью. А я, к тому же, не скажу ничего. Значит, применяемые ко мне меры будут все более жесткими, пока не закончатся смертью. Вот такая простая логика. А только что хорошо поел. Теперь получается, что зря перевел продукты, которых и так не хватает. Вздохнув, начал снимать с себя одежду. Подсознательно отчего-то ожидал, что она остановит меня, и все закончится, не начавшись, но госпожа молчала. Аккуратно сложив рубашку и куртку, положил одежду на край стула — она еще очень хорошая, крепкая и может пригодиться кому-нибудь — и опустился на колени. Жесткий и холодный пол неприятно ощущался коленями.
— И как я должна расценивать твой стриптиз? — госпожа ухватила меня под подбородок, заставляя поднять голову.
— Я готов понести любое Ваше наказание, но не могу предать свою мать, — спокойно объяснил я.
— А вот она особо не заморачивалась. Если ты не забыл, твоя мать не так уж давно прилюдно отказалась от тебя. Это ничего?
— Мне больно слышать об этом, но ее поступок не дано осуждать мне. Он ничего не меняет.
Госпожа зло фыркнула, словно большая рассерженная кошка, и, отойдя на шаг от меня, уперла руки в бока.
— А кто же тогда ее вообще, по-твоему, может осуждать? И отчего это ты, как пострадавшая сторона, не имеешь такого права?
— Я выродок, не имею способностей. Из-за моей неполноценности меня сложно считать дарком, потому и не имею прав. А осуждать Верховную может только Конклав.
Госпожа вздохнула и опустилась в кресло.
— Вот что с вами всеми делать? И за что мне такое? Почему мне так не везет?
Это ей-то не везет?! А она между тем продолжала жаловаться, впрочем, смотрела не на меня, а куда-то вдаль.
— Вокруг ни одного нормального мужика: инфантильные самоубийцы, крутые мачо с кучей комплексов или недоросли! Кто-нибудь, если я вдруг опять решу кидаться на помощь, остановите меня! Я устала быть умной, я не желаю быть сильной, мне надоело всех понимать и извинять! Я на шею хочу! Просто женщиной хочу быть — слабой и ранимой, а не Марией Терезой в кованых латах!
Общий смысл был ясен, но большую часть того, что она говорила, я так и не понял.
— А кто такая Мария Треза в лотах? — осторожно подняло голову мое неистребимое любопытство.
— Дурак! — изрекла госпожа, впрочем, вполне беззлобно. — Одевайся. Считай, что стриптиз удался, и я впечатлилась твоим прессом.
Кажется, я совсем не понимаю женщин…
