Приключения Мари

1. Привет. Меня зовут Мари. Я люблю рисовать. Кажется, это все, что я люблю. Да, я люблю Белку. И иногда — Герку. Мне нравятся сны. В них я могу любить все или почти все. Тогда перестаю быть просто Мари и становлюсь чем-то стихийным, спонтанным, свободным. Но я не люблю сны, потому что все это не правда. И хотя Мари ничего не любит, я люблю Мари. Такой вот диссонанс. Когда я внутри себя, мне страшно. Я съеживаюсь и замираю в ожидании катастрофы. Мари трусиха. Это правда. Поэтому я предпочитаю смотреть на себя со стороны. Со стороны Мари ничего так. Красивое лицо, маленький рост, дикая смесь стилей уличной шпаны и утонченного богемного декаданса. Все, как мне нравится. Но другие скажут, что Мари «отстраненная и холодная». Кто-то скажет «бесчувственная тварь». Но я скажу «тонкая». Ее чувства сильные и глубокие. И очень красивые. Кто-то скажет «я тебя люблю». Кто-то сделает подарок. Кто-то крепко обнимет. А Мари нарисует. Потому что она — трусиха. Из-за этого она всегда одна. Я не верю никому. Все врут. Доктор Хаус, дай пять. Если бы моя мама появилась сейчас передо мной, я бы засмеялась ей в лицо. И потом послала к черту. Раньше надо было приходить. А теперь поздно уже. Адью, мамочка, твое место в моем сердце навсегда занято пустотой. Она дарит мне холод и страх. И это лучше, чем доверять кому-то в мире, где каждый может предать. Или умереть. Мой папа любил меня. Боялся, правда. Не знаю почему. Я часто ловила на себе этот взгляд, будто могу взорваться вот-вот. Я так и чувствовала, словно у меня бомба внутри. Нет. Не внутри. Будто я сама бомба. Так что пустота и страх мне всегда были только на руку. Что будет, если я взорвусь? Не знаю. Наверное никому мало не покажется. Или может меня просто не станет. И никто не заметит. Это очень страшно — перестать быть, а никто и не заметил. Есть Мари, нет Мари, не важно. Бедная маленькая Мари. Но не стоит ее жалеть. Мари умеет видеть. Мари видела столько прекрасного, что никому и не снилось. Свет, музыку, ветер, лица, радугу, дождь, птиц, трещинки на асфальте. Ночь, день, сияние звезд. Мари может видеть то, с чем играет кошка возле пустой стены. Глаза у Мари особенные. Не удивительно, что она молчунья. Когда любуешься цветными потоками в воздухе о чем разговаривать? Но я не для того взялась писать это, чтобы почувствовать себя уникальной и обездоленной. Я пытаюсь оправдаться. Вокруг меня стены. Я сама возвела их. А теперь, когда хочу выглянуть, не знаю как. Окон нет. Дверцы нет. Одни стены вокруг. Я хочу протянуть руку и дотронуться до другого. Почувствовать его настоящего. Привет, другой. Я Мари, я художник, я вижу прекрасные вещи, и ты — самое прекрасное зрелище из всех. Привет. Я Мари. Но я молчу. Смотрю в пол. Мне страшно. Я бегу в пустоту. Здесь холодно. Я ёжусь. Все, что остается у меня — бумага и карандаш. И я рисую портрет. Самое красивое в мире лицо. От одних только глаз, первых проступивших на бумаге, кожа покрывается мурашками. Если он увидит его, то поймет, каким его вижу я. Каким я его чувствую. Поймет ведь, да? Во мне никогда не было всего того, что составляет его суть: силы, бесстрашия, уверенности. Может быть только в тот момент, когда камень горел на моей груди. Тогда я доверху была заполнена обжигающим светом. Вместо маленькой Мари была стихия, сдерживаемая лишь моей волей. Подчиняющаяся лишь моей воле. Потому что этой стихией была Я. И если бы я могла сейчас вновь наполниться этим жаром, силой, от которой в груди рождается радостный крик, я бы протянула к нему руку и сказала: — Привет, принц. Ты красивый. И ты мне нравишься. 2. Привет. Меня зовут Мари. Это не совсем мое имя. В смысле в паспорте, который остался в квартире из которой я сбежала написано «Мария». Мария Кузнецова. Если точнее Мария Антоновна Кузнецова. Нет ничего скучнее в мире, чем паспорт. Герка иногда называл меня Мария Антоновна. Делал свое «аристократическое» лицо и говорил: «Мария Антоновна, соблаговолите пройти на кухню откушать со мной яичницу». Или: «Мария Антоновна, душенька, освободите, наконец ванную». Это очень веселило меня. Мы познакомились самым скучным образом — на просмотре квартир, когда я подыскивала жилье. Он работал риелтером, носил костюм, производил очень официальное впечатление. Конечно, Герка был красавчиком. Высокий, тонкий, изящный, невыносимо кудрявый, со значительным носом и глубокими карими глазами. Ему так не подходила роль продавца недвижимости, и вместе с этим так непринужденно он играл ее, что я влюбилась в него сразу. Прямо в прихожей, когда он размахивая длинными руками, словно танцуя нелепый и утонченный вальс, рассказывал о прелестях бытия жильцом в квартире этого древнего четырехэтажного дома. Квартира была паршивая, и потом за две недели мы встретились семь раз. Ко второй встрече я подготовилась более тщательно: надела туфли на каблуках, чтобы быть повыше, платье, демонстрирующее мои колени, заколола наверх челку и подкрасила тушью глаза. И он снова танцевал мне, а я любовалась им, потом по памяти воспроизводила на бумаге его кудри, нос и тонкие алые губы. После четвертой встречи он предложил попить кофе, а когда я согласилась, тут же достал термос. Следующая встреча удачно совпала с моим визитом в редакцию журнала, для которой я собрала свои лучшие работы. Когда Герка — Георгий Сергеевич Суворов, если что — учтиво пропускал меня в комнату убогой коммунальной квартиры с восхитительно высокими потолками, я споткнулась, и папка с рисунками выскочила у меня из рук, а сами рисунки рассыпались по полу. После этого мы целый час разговаривали, сидя на широком подоконнике и болтая ногами в желтом дворе-колодце. Перед шестой встречей мои щеки пылали. Белка потешалась надо мной. «А если я ему не нравлюсь? А если он так со всеми клиентками?» Она махала рукой и смеялась. Он заехал за мной на древней «Волге», которую представил как «Ласточку». Сказал, что за шестой просмотр мне полагается бонус и привез меня во дворец. Это был не настоящий дворец, где жили цари, но особняк богатых, обездоленных в революцию аристократов. Особняк был выставлен на продажу, и Герка воспользовался возможностью получить ключи. Пока мы бродили по залам, я делала наброски, а Герка рассказывал о жизни, когда-то бурлившей в этом доме. Присев на подоконник, он смотрел в сад и выглядел так, будто сам жил тут и сам лишился этого великолепия. Прислонившись к стене, любуясь его строгими тонкими чертами, я ловила свет в его глазах, и желание прикоснуться губами к его губам становилось нетерпимым. Когда я подняла глаза от блокнота, он стоял очень близко. Может с тех пор я и придумала что-то, но это было самое романтичное в моей жизни свидание. Старинная лепнина, двухметровое окно, воздух, наполненный закатными бликами. Высокий красивый молодой человек с аристократической грацией и взглядом опытного казановы. «Ты свела меня с ума», — и его голос звучал без фальши и пафоса. Я отложила блокнот с карандашом, дотронулась до его руки. «Ты свел меня с ума», — откликнулась я. Со стороны, наверное, это было довольно забавно — я, вытянувшаяся на цыпочках и он, согнувшийся в три погибели. Но мы целовались как безумные. Отрывались друг от друга, смеялись и снова целовались. Потом ему позвонил босс, потребовал ключи. Он звал поехать с ним, но я убежала. Вечером мы с Белкой пошли на концерт, где я протиснулась к самой сцене и вместе с оголтелыми фанатами трясла головой и орала все песни. Во мне горел такой пожар, что становилось страшно. Я боялась переборщить с Геркой, боялась потерять себя и превратиться в того, кто живет одним лишь человеком. Поэтому я специально брала больше работы и разъезжала по пленерам, чтобы иметь значимую причину для прореживания встреч. Я познакомилась с группой художников, которые бомбили город провокационными граффити, и несколько раз ходила бомбить с ними. Снималась для портала о моде со своим странным гардеробом. Белка уговорила меня ходить с ней на йогу, и я выгибалась и скручивалась. Но каждый раз, оттягивая свидание, сообщая о своей занятости, мне хотелось все бросить и утонуть в его объятиях, гладить его мягкие длинные волосы, слушать его идеальный голос. Это было мое лучшее время, мой личный золотой век. Как-то знакомый художник пригласил меня на один из этих экспериментальных спектаклей, на которые так богат наш город. Он хотел похвастаться декорациями, говорил, что если постановка будет успешной, в будущем ему понадобится помощник. Спектакль был один из тех, которые играются без костюмов. В качестве декораций служили объемные геометрические формы, заполненные искаженными и измененными мотивами шедевров мировой живописи. Знакомый каждое действие сопровождал комментариями, и я собиралась попросить его помолчать, когда на сцену вышел Герка. В черной футболке, блеклых синих джинсах, в тонком ободке, открывающим красивый высокий лоб. Я не слышала больше, что шептал мой болтун. Я не помню, какие слова произносил Герка-актер. Я впитывала его голос, вбирала его фигуру, и задыхалась, когда он целовал то одну актрису, то другую. Сюжет свелся к любовному треугольнику, дамы сражались за внимание местного афериста, но тот выбрал в итоге свободу и укатил на открытой машине в рассвет. Дамы же объединились, решили стать грабительницами банков и под занавес обе щеголяли длинноствольными пистолетами и стройными ножками. Зал рукоплескал. Труппа дважды выходила на бис, а я спустилась в кресле как можно ниже, чтобы Герка случайно не увидел меня. Когда мы вышли в фойе, я пристала к знакомому показать мне, где гримерка актера, который играл главного героя. Он был задет за живое, ревновал, говорил, что Суворова снаружи уже поджидают такие как я, но я не слушала. Меня занимал только Герка. Герка-актер. Герка, который имел еще одну жизнь, никак не связанную со мной. Меня это невероятно возбудило! Дежурно поблагодарив знакомца за приглашение и похвалив его декорации, я скользнула в коридор, на который он мне указал, и в самом его конце нашла серую закрытую дверь. Мое дыхание сбилось, мне хотелось ворваться внутрь, но я вдруг подумала, что может быть и правда сейчас кто-то там уже выражает ему восхищение, и я окажусь лишней. Я выхватила из сумки блокнот, начеркала в нем себя с томно прикрытыми глазами, спускающей с плеча бретельку бюстгальтера с подписью «Тук-тук», подсунула рисунок под дверь и постучала. Я взъерошила волосы, расстегнула три первые пуговицы на рубашке, и дверь открылась. На пороге стоял он, весь в контражуре, голый по пояс. «Маришка», — обрадовался Герка, и я набросилась на него. В гримерке было не очень-то удобно, но страсть сделает удобной любую поверхность. Когда голый Герка, утомленный и довольный, возлежал на маленькой кушетке, я оделась и под его протестующий возглас выскользнула из комнатки. Герка. Как же он был хорош. И как же была хороша я сама. Никогда до отношений с ним я не чувствовала себя такой живой. Все удавалось, а что не удавалось, получалось позже. Мы съездили в два путешествия — в Индию и Португалию. Мы попеременно жили друг у друга и обсуждали возможность завести общее животное. Герка актерствовал и продавал недвижимость. Я рисовала и начала ходить в студию к известному на всю страну художнику. Передо мной и Геркой открывалось светлое прекрасное совместное будущее, наполненное богатыми личностными свершениями. В тот день мы собирались объявить папе, что будем жить вместе. У нас была назначена встреча в ресторанчике национальной кухни. Герка уже ждал нас внутри, когда мы с папой, дождавшись разрешения светофора, пошли через проспект. Не знаю, откуда появилась машина. В протоколе потом было написано, что она нарушила много правил по пути к нам. Она чуть не сбила девушку с коляской, на площади из-за нее столкнулись две машины. Она очень спешила. За рулем сидел почти подросток, обнюханный или обкуренный, который угнал эту машину, дорогую и блестящую, у своего отца. Тот потом предлагал мне деньги, просил забрать заявление из полиции. Я не забрала. Машину остановили на следующем перекрестке. К этому моменту папы уже не было. Его тело лежало посреди дороги, его руки были раскинуты в стороны, а шея вывернута. Он был похож на птицу, стремительно летящую ввысь. Я не помню сказал ли он на прощанье «Я люблю тебя». Или «Живи и будь счастливой». Не знаю. Я видела сцену со стороны. Папино лицо. Из уголка рта стекает струйка крови. Камера медленно отдаляется в сторону и вверх. Я стою на коленях, тормошу его и плачу. Подтягиваются люди. Бежит Герка. Затемнение. Следователю я сказала, что кто-то толкнул папу под машину. Мы шли рядом, и если его никто не толкал, как он мог оказаться на несколько шагов впереди, чтобы быть подброшенным и разбитым об асфальт? Я видела. Кто-то толкнул его. Если бы не он, мы бы вдвоем испугались, пронесшейся прямо перед нами тачки и потом Герке за обедом рассказали о сумасшедшем водителе, и какое-то время после обсуждали бы хамов на дорогах. Но следователь не поверил мне. И после смерти папы все пошло не так. Моя жизнь наполнилась чертовщиной, и Герка, вместо того, чтобы верить мне, говорил про стадии, которые я должна пройти, чтобы принять потерю близкого и жить дальше. И меня выключило. Точнее переключило. Мари, живая, свободная, умерла, и вместо нее появилась другая Мари, мрачная и злая. Герка стал отдаляться. И я хорошо понимаю его. Но он все равно бросил меня с этим. Превратился в чужого человека, для которого собственные шаблоны важнее моей правды. В тот вечер, когда злая сила надругалась над моей квартирой, мы договорились встретиться. Герка с продуктами должен был приехать ко мне, мы собирались готовить пиццу и смотреть «Очень странные дела». Но у меня не хватило духу сказать ему правду. И я не захотела врать ему. Я трусливо пряталась у Белки и не отвечала на звонки. Наверное больше и не смогу ответить. Но так хочется еще раз увидеть его добрые глаза и сказать: «Мне жаль, Герка, что так сложилось, правда! Я хотела, чтобы у нас была собака, и чтобы мы жили вместе. Но папа не просто так оказался на пути той машины, там правда была тень. Не знаю, как сложилось бы все, если бы ты поверил мне тогда, но я все еще люблю тебя. И ты всегда будешь мне дорог».