Подаренный метелью

Комнату освещала лишь настенная лампа над кроватью, создавая спокойную атмосферу. За окном шумела метель, снег налип на окна. Хотелось вот так вот сидеть и дальше, молча, прижимаясь к теплому юному телу, расслабленному. Дэн спокойно дышал, не отстранялся от меня, и мне самому было спокойно, спать захотелось, обнимая его. Но тишина была прервана ровным и спокойным голосом юноши: – Расскажи мне. – О чем?.. – пробормотал я в ответ заплетающимся от раннее выпитого алкоголя языком. – О том, что тебя гнетет. – Гнетет? – переспросил я, посмотрев в глаза парня, который отстранился от меня. – Я не уверен, что готов об этом говорить. – Но тебе это нужно. Я вижу, насколько тебе тяжело, как ты сам себя убиваешь. Я хочу понять, в чем причина. Может, я смогу как-то облегчить боль и страдания, что день за днем пожирают тебя? Меня передернуло от столь прямого взгляда, словно он видел все, что у меня творилось в душе, от этих слов. Я чувствовал искренность в спокойном голосе Дэна, его искреннее желание помочь мне. Но сможет ли он? Мне страшно. Я посмотрел в окно, наблюдая за тем, как хлопья снега налипают на стекло, образуя странный рисунок. На миг я прикрыл глаза, тяжело вздохнул, собираясь с мыслями, и тихо начал рассказывать свою историю с несчастливым концом: – В этот день, два года назад, умер человек, которого я считал смыслом своей жизни. Я никогда в жизни не испытывал ни к кому настолько сильных чувств. И уже не испытаю, – почему-то тому, кого я только вчера нашел еле живым, я готов был раскрыть свою испещренную глубокими ранами душу, когда даже своих близких друзей посылал на три буквы. – Мне было двадцать пять, когда я его встретил, а ему – двадцать один. Не сказал бы, что я в него влюбился с первого взгляда, но он меня чем-то зацепил. Я тогда в парке был со своим котом, а он подошел и попросил его погладить – так мы и начали общаться. Через год мы уже были больше, чем просто друзья. Джимми не был красив внешне, но я влюбился в его внутренний мир, как бы пафосно это ни звучало, – я глянул на Дэна, только подумав, что, может, ему вообще далеко не приятно слушать о подобном. Вдруг он не признает такие отношения? Но он продолжал меня внимательно слушать, ждал, когда я продолжу. Я же молчал, в очередной раз не в силах прекратить смотреть в его глаза. – Он тебя любил настолько же сильно, как и ты его? – я почему-то вздрогнул, когда он заговорил, поежился, словно от холодного ветра и потупил взгляд на свои ноги. – Да, я это чувствовал. Мы были счастливы ровно четыре года. Джимми часто болел, даже мельчайшие порезы не заживали месяцами, частые кровотечения из носа, бледность, слабость – он все старался от меня скрыть. Пока я его насильно не потащил к врачу. После анализа нас отправили в онкологию, где уже был поставлен точный диагноз – лейкемия. – Это смертельная болезнь, да? – я был не слишком удивлен его незнанием, если вспомнить тот же смартфон. – Да… и была у него не самая легкая стадия. Я влез в кредиты, отдавая огромные суммы на его лечение. Первые полгода он должен был провести в больнице, но уже через месяц он начал закатывать истерики, моля меня забрать его домой, – в горле застрял ком от воспоминаний его заплаканного больного лица, красных воспаленных глаз. – У него потом долго еще шла кровь носом. Он мучился в больнице три месяца, после чего врачи решили отпустить его после нервного срыва. Дома ему стало легче, он и улыбаться начал. Мы боролись с болезнью два года… но утром двадцать пятого декабря он уже не проснулся… – я и не заметил, когда слезы успели посыпаться градом из глаз, когда успела так адски разболеться от переживаний голова. Слишком болезненно бередить старые раны, которые никак не желают заживать окончательно. Дэн притянул меня к себе, обнял, прижимая мою голову к своей груди. Он не говорил никаких утешительный слов, пытаясь поддержать иначе: то, как он начал перебирать мои волосы, начало меня постепенно успокаивать. – Знаешь… я ведь пытался его забыть, не так давно пробовал хоть с кем-то познакомиться, в итоге дальше чашки кофе не зашло. Я даже просто в бордель наведался, но у меня ничего не получилось. И уже вряд ли получится… – под конец у меня окончательно начал язык заплетаться, да и глаза закрываться стали, мысли путаться… Меня всего тряхнуло, когда грохнули стекла, я аж подскочил, словно ошпаренный, разлупив широко глаза свои. Сразу перевел взгляд на окно. На улице было темно, а метелица продолжала бушевать с еще большей силой, чем днем. Завывало на улице знатно, да и в квартире было холодно. – Как ты? – и снова вздрогнув, я глянул на Дэна, который лежал все это время рядом со мной, пока я спал. – Х… хорошо… – я вернулся в лежачее положение, зажмурился, чтобы унять стучащую боль в голове. А потом я вспомнил, о чем я рассказал перед тем, как отрубился. Тишина затянулась. Мне было не по себе, мне как-то даже стыдно было на него смотреть. Я перед ним без лишних мыслей оголил свою душу, показал ее во всей своей «красе». А ведь я его вообще не знаю, да и если вспомнить его крылья, тот огонь, раны… он непонятно что. А я так легко и просто ему все поведал о самом больном, самом сокровенном. Ох уж эти чистые как небо глаза… Может, он какой-то магией обладает? Тьфу, мужику тридцать четыре, а он о таком бреде думает. Как мне только не стыдно? – Что-то не так? – очередной вопрос от парня. – Да нет, все хорошо, правда, – неумело соврал я, а потом ко мне пришла гениальная идея. – Ты ведь голодный, наверное? Не наверное, а точно, ты ж только чай и пил. Давай, я тебе хоть омлет сделаю, а? С помидорами, колбасой и сыром – очень сытно. В ответ на это Дэниель только неопределенно плечами пожал и взгляд отвел. – Ты пока температуру измерь, – протянул я ему градусник, покоившийся до этого на прикроватной тумбочке. – Тебе еще таблетки выпить нужно, но это уже после того, как ты нормально поешь. В этот раз он сам себе засунул его под мышку, а не молча крутил в руках и рассматривал, что было сегодня рано утром. Я его накрыл пледом, включил обогревать и общий свет, выключив настенную лампу. После этого я спокойно смог уйти на кухню. Взбивая яйца со щепоткой соли, пока четвертинки небольших помидоров и кубики колбасы поджаривались на сковородке, я продолжал думать и думать о том, что происходит с моей жизнью, как кардинально все в ней начинает меняться, как со мной что-то странное происходит. Во взбитые яйца я добавил немного молока, вылил содержимое на сковородку и, когда омлет немного поджарился, сверху добавил тертый сыр. Конечно, это не еда практически для ужина, но на большее я пока не был способен. Видимо, у меня появится стимул для начала готовки. Мне обычно перекусов таких хватает, но парня стоит кормить хорошо. Пока жарился омлет, успел вскипеть чайник. И уже через минут двадцать на подносе с ножками на большой тарелке лежал омлет с двумя кусочками немного черствого хлеба, рядом с ней на салфетке вилка, на второй тарелке, которая была значительно меньше – четыре бутерброда с сыром, колбасой и салатом, наложенные друг на друга, образуя башню. Также на этот поднос вместилась маленькая пластмассовая корзиночка с конфетами и печеньем, и еще две чашки с чаем. Все это добро я отнес в спальню и пока осторожно поставил на пол, чтобы не разлить ничего. Сам забрал у Дэна градусник, в котором ртуть добежала до отметки тридцать семь и четыре. Еще не так страшно, но на ночь лучше ему дать пакетик с жаропонижающим. – Уже лучше. А когда поешь – появятся силы бороться с болезнью и тогда все станет еще лучше, – с этими словами я помог ему присесть, подложив подушку под спину, а потом поставил на его ноги поднос. – Приятного аппетита. У меня чуть челюсть не отвисла от того, как он странно взял в руку вилку, но довольно быстро исправился с таким озабоченным видом, словно он этого сто лет не делал. Я не выдержал того, когда он начал ковыряться в омлете, не зная, как к нему приступиться, чтобы начать есть. Да уж, весело… Что ж, будем кормить с ложечки-вилочки.