Письмо из Зедельгема

Лоуренс. Два дня до Рождества. Дин стоял на пороге дома Новаков в сотый раз за день, тайно надеясь, что Кас еще в городе и скоро вернется, однако все его надежды рушились с каждой минутой наступления темноты. В доме не горело ни одно окно, и на каждую попытку Дина попасть внутрь или постучать дом отзывался гнетущей тишиной. Следы на снегу четко говорили о том, что ближайшие два дня на крыльцо никто не поднимался — конечно же, кроме Дина. Отчаяние душило; Дин был уверен, что Кас уехал, и если он сейчас был не в Нью-Йорке, то Дину никогда в жизни его больше не найти. В который раз набрав его старый номер, Дин наткнулся на противный девичий голос оператора, сообщающий, что такого номера не существует. Ему не оставалось только надеяться, что он успеет прилететь в Нью-Йорк прежде, чем навсегда упустит Каса из виду. Пока Дин перебегал улицу, быстрым шагом направляясь к себе домой за деньгами и документами, он в который раз набрал Каса, что, конечно же, было бесполезным занятием. Злобно нажав кнопку отбоя, Дин наспех схватил ключи от Импалы и собирался выйти из дома. Черт возьми, он еще никогда так не лажал. Когда променял дружбу Каса на Лизу, когда эгоистично требовал его внимания, когда отвергал его, не давая поддержки после его признания, — это, конечно же, неисправимые косяки Дина, но всю свою жизнь он надеялся их как-то исправить. Будь у него достаточно смелости, он бы давно честно сказал Касу, что влюблен в него с четырнадцати лет, но даже после того, как Кастиэль рассказал о своей ориентации, Дин не набрался достаточно мужества, хоть и знал, что мог иметь преимущества. Но все это меркло по сравнению с тем, что он сделал — оттолкнул Кастиэля, когда тот наконец решился что-то поменять. Дин, правда, хотел его догнать и признаться, что сглупил, что можно попробовать заново, и тогда бы он сам потянулся к Касу, чтобы его поцеловать. Однако тот испарился, словно пар, и пропал с концами. Дин не представлял, что ему делать — адреса и нового номера Каса он не знал. Он мог только приехать в Нью-Йорк, а там действовать наугад. Если Кас, конечно же, еще не уехал в свою треклятую Бельгию. Что он там говорил? Зедельгем? Джебекке? Какая-то Западная Фландрия? Когда Дин стоял в коридоре, натягивая ботинки, в дверь постучались. Он замер, стараясь сопоставить предположения: отец все еще был в Южной Дакоте, а это значило... Дин едва не выронил из рук рюкзак, ринувшись к двери, надеясь, что за ней был Кастиэль. Быть может, он вернулся к нему, не бросил его и теперь все наладится. Дин дернул ручку двери и отворил ее. Он уже собирался притянуть этого придурка Новака к себе, затащить в дом и больше не выпускать, но на пороге стоял незнакомец в черном пальто и сером шарфе. В его светлых волосах запутались снежинки. — Эм... — он поднес к лицу какую-то бумажонку, — Дин Винчестер — это ты? Дин изогнул бровь. — Я. А ты что за хрен? Мужчина хмыкнул и закатил глаза. — Твой Санта Клаус. Кас предупреждал, что ты идиот, — он коротко улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана пальто какой-то бумажный квадратик. — Это тебе. — От... — Дин провел языком по сухим губам. — От Каса? — От кого же еще, — пробормотал парень. — Возьми. Дин бережно взял в руки конверт, боясь его хоть немного помять. — Ну, пока, — незнакомец развернулся и поспешил к своему серебристому Фольксвагену по скрипящему снегу. — Погоди! — Дин выбежал на снег в одном носке и ботинке, который не успел завязать. Незнакомец обернулся на него через плечо. — Где Кас? — Уехал, — коротко сказал мужчина. — Сорвался в Зедельгем два дня назад. — В Зедельгем... — эхом отозвался Дин. Мужчина долго смотрел на его потерянное лицо, покрасневшее от холода. Дин стоял одной ногой в снегу, и холод жег ступню, но он не спешил обратно в дом. В голове крутилось лишь короткое «Зедельгем». Он уехал в Зедельгем. Он пропал, и теперь Дин был не уверен, что когда-нибудь сможет найти его. Видимо, все отчаяние отразилось на его лице, потому что незнакомец вздохнул, достал блокнот и нацарапал что-то на листочке. — Вот, — мужчина в черном пальто протянул Дину бумажку, — это адрес. — Он немного помолчал, задумчиво жуя губу, словно решал, правильно поступил или нет. — Вообще-то, я хотел быть рядом с ним, — медленно проговорил незнакомец. — Знал бы ты, сколько лет я пытался вызвать в нем ответные чувства. Ну, знаешь... Он ведь невероятный и все такое. Но все это — полная хрень. Мы с Касом друзья, так и останется. А вы, видимо, нет. Дин сжал губы и, ничего не отвечая, коротко кивнул. Мужчина хмыкнул и развернулся. — С Рождеством, — кинул он, садясь в свой Фольксваген и трогаясь с места. Дин глядел ему в след пару минут, пока не осознал, что у него нет времени медлить. Сжав в руках адрес, он вернулся в дом.

***

Дорогой Дин, Если это письмо у тебя в руках, я, вероятнее всего, уже уехал, и мы вряд ли когда-нибудь еще увидимся. Я был ужасным другом, Дин. Все, что я делал, — это требовал. Требовал остаться со мной, как ребенок. Я ставил свои интересы выше твоих, что уже делало меня омерзительным типом. Ты хотел быть с Лизой — я хотел быть с тобой. Ты хотел общаться с Аластаром в старших классах — я его ненавидел и старался отгородить вас друг от друга. Только сейчас я понимаю, что, когда ты предпочел девушку мне, после стольких лет, что мы прожили, словно сиамские близнецы, ты сделал правильный выбор. Я был преградой между тобой и твоей личной жизнью. Если бы я не уехал, ты не был бы счастлив, потому что счастье со мной — это не то, что я могу тебе дать и не то, что когда-либо мог позволить себе. Я самый величайший трус на свете и хочу, чтобы ты это знал. Отправившись в нью-йоркский колледж, я знал, что убегаю. Тот год, о котором ты спрашивал меня шесть лет назад, я не посвящал учебе или чему-либо хорошему. Тогда, глядя тебе в глаза, я не мог рассказать о том, что делал, потому что был слишком труслив для этого. Но сейчас, за сотни миль от тебя, я больше тебя не вижу и могу признаться: тогда, в колледже, я познакомился с парнем по имени Кроули из соседней комнаты, и мы провели тот год вместе. Он показывал мне свою компанию, заведения, в которые ходил, и только благодаря его подаче я попробовал наркотики. Сначала немного, потом больше. Благодаря тому, что ничего кроме марихуаны и ЛСД я употреблять отказывался, слезть с этой дряни удалось быстрее, чем если бы я слезал с морфия. Сознаюсь: именно тогда мне как никогда нужен был ты. Только тебя я и видел, закрыв глаза. После того, как прочитаешь следующие строки, ты меня, скорее всего, возненавидишь, но это часть моей исповеди, и я обязан ее озвучить: когда я занимался сексом с незнакомыми парнями или с моим любовником Гадриэлем, с которым мы встречались месяц или около того, я видел только твое лицо. Только ты был перед моими глазами. И мне было ужасно стыдно возвращаться в Лоуренс, потому что я знал, что ты такого никогда не принял бы. Все мои книги посвящены тебе. Я знаю, ты их не читал, но теперь ты знаешь. Когда я писал их, я хотел, чтобы это было для тебя. Новую книгу, которую я собираюсь выпустить, я хочу тоже написать в твою честь. Все, что я когда-либо делал, было в твою честь. Находясь за сотни миль, ты каким-то образом безотказно влиял на меня. Ты — любовь всей моей жизни, и пришло время, когда я собираюсь поставить тебя об этом в известность. Я знаю, что ты ничего не теряешь с моим отъездом: уверяю, если бы ты только когда-нибудь согласился быть со мной, я был бы ужасным любовником. Но у тебя была Лиза, Анна и еще множество девушек. Я знаю, что ты никогда не променял бы их на меня. Несколько дней назад я ходил к Виктору Хенриксену, врачу, и он сказал, что у меня рак головного мозга, поэтому у меня были обмороки, головные боли и рассеянность последнее время, пока я работал над новой книгой. Виктор сказал, мне осталось не больше года, может, чуть поменьше. Я не хочу, чтобы в эти дни ты видел меня. Не то чтобы мы часто встречались и в лучшие времена. Чтобы успеть закончить книгу, я уезжаю из Штатов, и вряд ли еще когда-нибудь вернусь. Теперь, когда ты меня презираешь, я готов закончить это письмо. Не покупай моих книг — они ужасны, а мне хотелось бы, чтобы у тебя осталась иллюзия чего-то хорошего от меня.

Кастиэль Новак.

***

Дин аккуратно положил письмо в конверт и сунул во внутренний карман куртки, стараясь сдержать слезы, которые уже начинали щипать глаза. А ведь Дин до этого и не представлял, каким придурком на самом деле был. Часы показывали девять вечера, но вместо того, чтобы отправляться в кровать, Дин выхватил сотовый и набрал номер из записной книжки отца. Виктор Хенриксен взял трубку лишь после пятого гудка. — Слушаю, — возвестил он. Дин, уже напялив второй ботинок, вывалился из дома, чуть не забыв запереть дверь. — Виктор? Это Дин, сын Джона, — проговорил он дрожащим голосом. Открыв дверцу Импалы, Дин запрыгнул внутрь и тут же вставил ключ зажигания. — Я хочу поговорить о Касе. О Кастиэле Новаке, он недавно должен был быть у вас. Дин старался сдерживать дрожь в голосе. Он тронулся с места, желая оказаться в Канзас-Сити как можно быстрее — до него было рукой подать, меньше часа езды. — О, да-да, Кас! — активно подтвердил Виктор. — Он был у меня несколько дней назад, и, Дин, ты обязан найти его. У него нет никакого рака мозга. Наша медсестра, Анна Милтон, перепутала результаты обследования. Кастиэль должен обследоваться у врача, чтобы узнать причину своего состояния, но он не болен. Дин чуть не вывернул машину на обочину.

***

Рождество Зедельгем, Бельгия. Кастиэль распаковал чемодан, небрежно распихивая одежду по полкам небольшого шкафа. В пустом доме было мертвенно тихо — так, что Кас слышал шум моря за окном. Ветер выл, скользил в каминную трубу, неся в дом холод. В Зедельгеме сейчас было прохладно, однако снега опять не ожидалось. За четыре года, что Кас прожил в Бельгии, снег здесь выпадал пять или шесть раз — и то, только припудривал землю, быстро тая. Кас сел за стол, на котором стоял ноутбук, и положил руки на столешницу, пытаясь настроиться на волну. Голова снова разболелась этим утром, и он едва сумел отлепить себя от кровати. Спать было невозможно — сначала от холода, потом от мыслей. Мысли несли куда больше неприятности, чем холод: если от второго можно было укутаться в кипу одеял по самые уши и успокоиться, то от первого спасения не было. Мысли в голове не выключишь, как бы сильно Кастиэлю этого ни хотелось. Он ворочался всю ночь, и в итоге смог уснуть только на два часа. Стоило ему закрыть глаза, он видел Дина — его лицо после того нечто, что даже поцелуем назвать сложно. Кастиэль плеснул виски в стакан и напечатал первые несколько строк.

***

— Сдессь? — на ломаном английском поинтересовался водитель такси. Дин вышел из машины, сверяясь с картой. Он огляделся: повсюду туда-сюда сновали радостные люди в колпаках Санта Клауса, и сотни огоньков освещали Зедельгем лучше всех фонарей вместе взятых. Добраться сюда было не так уж и легко: во-первых, Дину пришлось побороть боязнь самолетов. Во-вторых, найти этот проклятый городишко стоило огромных усилий. — С Рождеством! — выкрикнула какая-то девушка. Дин неловко улыбнулся проходящей мимо чуть подвыпившей компании молодежи и вновь сел в машину. Пришлось проезжать дальше, потому что нужного дома он на этой улочке так и не нашел. Отчаяние душило, но Дин понимал — если ему удастся найти Каса, это будет означать, что все у них начнется заново, и он больше никогда его от себя не отпустит. Дин совершал эту ошибку кучу раз, отпуская его — сначала в Нью-Йорк, потом — в Европу, зная, что у них обоих есть выбор. Сейчас на заполненных светящихся улочках Зедельгема в далекой чужой стране, языка которой Дин не знал, он как никогда явственно ощутил свою трусость и глупость. Если бы он решился сказать Касу обо всем раньше, обстоятельства не завели бы их сюда, на другой конец света, одиноких и брошенных. Как они дошли до того, что Дин искал Каса в глубинке Бельгии, а тот сидел в своем домишке, думая, что у него рак и что Дин его не любит. Вспомнив строки из письма, Дин покрепче сжал руки в кулак. Он хотел бы никогда не читать этой исповеди, но если бы Кастиэль не набрался смелости все это написать, вряд ли Дин когда-нибудь сам нашел в себе мужество признаться ему. Такси остановилось у двухэтажного домика, похожего на пряничный, и водитель заглушил мотор. Если верить карте, Дин был в нужном месте, но страх просчитаться мешал ему выпрыгнуть из машины и позвонить в дверь. Что, если Бальтазар его надул? Что, если он дал не тот адрес, и Дин никогда не найдет Кастиэля? Ведь этот мужик говорил, что сам не прочь занять место под солнцем. Дин сжал челюсти до боли в зубах, стремясь найти в себе силы открыть дверь.

***

Кастиэль выглянул в окно, выходящее в сторону города: оттуда были слышны крики людей и взрывы хлопушек. Время от времени жители кричали друг другу «С Рождеством!», и все их крики сливались в один сплошной звон праздника. Зедельгем — маленький город, но даже здесь любят Рождество. Кастиэль уронил голову на руки, чувствуя подступающее отчаяние от осознания, что это, вероятно, его последнее Рождество. Рождество вдали от Дина.

***

Дин сунул водителю в руки несколько сотен баксов. Тот благодарно кивнул и повел машину по оживленной улочке прочь. Дин обернулся на угрюмый дом, казавшийся таким грустным по сравнению с украшенными гирляндами домами соседей. Сжав в руках конверт с короткой подписью «Из Зедельгема», Дин сделал маленький шажок в сторону крыльца.

***

Кастиэль сверился с часами — через десять минут должен был взреветь салют. Он поднялся со стула, оставляя чистый лист нетронутым, и, схватив в коридоре свой плащ, вышел на крыльцо.

***

Дин почувствовал, как запорошил снег, когда увидел, как Кас выходит из дома: уставший и бледный, и даже в полутьме можно был разглядеть синяки у него под глазами. Уставившись куда-то вбок, он, видимо, ожидал салюта. Дин широко улыбнулся, наблюдая за его чуть сгорбленной под весом бессонницы фигурой. Видимо, Кастиэль каким-то образом почувствовал чужой взгляд, так как обернулся совершенно неожиданно. Дин чуть не подпрыгнул, когда словил на себе его потерянный взгляд. Лицо Каса поначалу ничего не выражало, но потом, кажется, он понял, кто перед ним, и округлил глаза. — Дин? Дин не слышал своего имени, но прочитал по губам. Он усмехнулся и поднялся на крыльцо. — Ты... Ты что здесь делаешь? — прохрипел Кас. — Как ты меня нашел? Как ты... — С Рождеством. Дин принял единственно правильное решение за последние десять лет — обнял его, обвивая руками его шею. Кастиэль неверяще опустил руки на его поясницу, и тут же потрясенно сжал его в руках, как сумасшедший. Это — их лучшее Рождество. КОНЕЦ.