Alas!..

— Знаешь, лет в десять я доверительно призналась маме, что не понимаю, как люди могут целоваться. Они же едят ртом, а язык скользкий. И вообще всё это одна сплошная гадость, — однажды рассмеялась Джинни. — Мама сказала, я всё пойму, когда повзрослею. Помолчав, она добавила: — Ну... я поняла. Легче не стало. Сейчас я думаю, что она так и не повзрослела. Может, потому что была единственной девочкой в такой огромной семье. Может, самой младшей. Она, умудряясь не разделять ни одного из моих интересов, врастала в меня сильнее. А я всегда смеялась, как много же можно скрыть за статусом «лучшая подруга». Решила, пройдёт после войны. Когда я наконец-таки позволю себе Рона. И чаще всего мы ссорились те полгода, пока она была уже миссис Поттер, а я — возившейся с диссертацией Гермионой все-ещё-Грейнджер. Самое смешное, что так это ничего и не изменило. Только родители стали счастливей, и Рона, и мои. И ещё появилось дикое, неуместное чувство конца жизни, этой дороги из перевалочных пунктов — окончание Хогвартса, диплом магического законодательства и права, работа, замужество. Остались дети-внуки, пенсия и могила. Полчаса — и я приближусь к последней ещё на шаг. У меня сегодня праздник, первый день в качестве главы судебной коллегии Визенгамота… я о таком и мечтать не могла. С другой стороны, мечтала-то совсем о другом. В лифте практически ничего не видно из-за тучи служебных записок. Я стою, вежливо улыбаясь дверным створкам, и изредка оправляю парадную мантию, тёмно-вишнёвую, почти чёрную, только в складках зловеще поблёскивают всполохи бордового бархата. Добрая половина мечущихся под потолком цветных бумажек спускается до второго уровня и грозовым облаком следует прямо за мной. Рон должен быть где-то здесь. И точно — с Гарри. — Всё-таки немножко переписала текст обращения, — бормочу быстро мужу в шею, прежде чем он с укоризной поинтересуется, где это я была. — Чулки порвались по дороге, ты представляешь? — доверительно-смущённо улыбаюсь секретарше. — Получила утром новую информацию по делу вашего гоблина, — серьёзно киваю шарообразному коротышке в кошмарного цвета коричневой вельветовой мантии, сморщившейся на его непропорциональном теле как кожица ссохшегося апельсина. — Пришлось задержаться. — Отправила письмо с запросом в Азкабан, чтобы к вечеру прислали задержанного домового эльфа, я поговорю с ним лично. Весь шарм ситуации в том, что каждый из этих волшебников и волшебниц может хоть сто раз пересказать это другим — не получит ничего, кроме согласного кивка и вежливой приторной улыбочки. Потому что каждый будет думать, что уж он-то знает обо мне правду. …потому что очевидно, понимает Рон, что я никак не могла думать о сбежавшем гоблине, когда моя вступительная речь получилась всего лишь в два свитка длиной. …и, конечно же, эта Уизли снова что-то скрывает, потому что в Азкабане она была ещё на прошлой неделе. И женщина всегда поймёт женщину относительно трагедий порванных чулок. — Благодарю за приглашение, господин Министр, но мне нужно ещё разобраться в деталях последнего дела о незаконной выдаче маглам лицензий Гринготтса («Очень жаль, моя дорогая, но должен признать, что искренне восхищаюсь вашим усердием»). Не нужно даже выдумывать что-то — бездна важных дел, смешные человеческие слабости, пикантные подробности из личной жизни — «Да, я слышала, как они позавчера с мужем прямо в кабинете!». Дальше всё сделают остальные — и додумают, и оправдают, и осудят, и лукаво хихикнут за чашечкой чая, понимающе улыбнувшись друг другу. Самая пикантная подробность — «Гермиона Уизли спит с сестрой мужа». Нет, не стыдно. Разве что только перед Роном, да и не за то, что делаю, а за то, что даже не скрываюсь особо, а он и не догадывается, потому что ни одному нормальному волшебнику такое в голову не придёт. И ещё совестно вспоминать о той маленькой девочке, которая в детстве мечтала, как будет самой счастливой, как у неё всё сложится хорошо, ещё лучше, светлее. Нет, не страшно. Любовь и цинизм сплели на шее такую удавку, что тугие петли дьявольских силков по сравнению с ней — не прочнее тонкой нитки. Выбраться я уже не пытаюсь, к чему? Дом, семья, работа. У меня всё есть. Есть я. Привет! Есть такая же Джинни. Я сдуру ухватила её за руку на четвёртом курсе, когда она сохла по Гарри, а я впервые в жизни позволила себя поцеловать. Краму. Сдуру же. Мне нравятся его руки. Всегда очень тёплые, мягкие — не в пример теплее моих. Нравится голос, нравится, как он на меня смотрит… что… даёт надежду, что когда-нибудь понравится и всё остальное. Вполне может понравиться, почему бы и нет? Правда. Должно. Ну пожалуйста. После я сразу решила, что миссис Уизли была не права со своей зависимостью «поцелуйного удовольствия» от возраста. Четырнадцать лет, куда уж взрослее, а всё равно гадость гадостью. И если бы все эти волшебники, разбирающие детали нового дела, с серьёзными лицами изучающие материалы и слушающие свидетелей защиты и обвинения, знали, о чём я думаю, устремив проницательный взгляд на подсудимого… Тьфу. А потом я говорю: «Извини, дорогой, нужно ещё кое-что сделать», назойливо отмахиваюсь от этого сборища безликих представителей не менее безликого чего-то там: «Срочное дело в Аврорате», «Скажи им всем, что у меня совещание до пяти», «Ох, боюсь, что не смогу, меня пригласили на благотворительный вечер». И все эти бессмысленные пустые фразы, милые улыбки и рукопожатия тонут в ворохе абсолютно бес-цвет-ных: «да, миссис Грин», «нет, мистер Браун», «мистер Грей, я всё ещё жду ваш отчёт». Затем глава судебной коллегии Гермиона Уизли, вместо того, чтобы воспользоваться личным камином… выходит на улицу. Полной грудью вдыхает безжалостно сухой летний воздух с привкусом пыли, низко-низко наклоняет голову и идёт… к метро. Сдуру?.. Одно из любимых слов Джинни. — Пиздец, — говорит она, растягиваясь на моих ногах. — Ты можешь представить девичник перед свадьбой, на котором только две дуры?.. Думаешь, Гарри заметит?.. Когда мы вдвоём, она всегда какое-то время матерится и называет нас только дурами. Как будто из неё выходит вся ненависть и тоска. Чем ближе к утру — тем смирней и ласковей. — Нет, — говорю я, обводя пальцем горлышко початой бутылки. — Мы с тобой просто не способны столько выпить. Тут два варианта — секс или алкоголь, чтобы не секс. Чаще, конечно, первое… но бывает и как сейчас — два затравленных зверёныша, ощетинившихся по углам. Слишком больно. Да если я завтра проснусь — и её рука будет расслабленно лежать на моём плече, обнимая, я же с ума сойду. От одной мысли, что нужно встать и вернуться домой, готовиться к её свадьбе — разорвёт, и я буду ещё до-олго стекать ошмётками с соседних поверхностей, едко и тягуче капать на пол, заляпывая ковёр. Знала бы ты, как мне с ним хорошо. Знаешь. Молчишь поэтому. Ключ с тихим щелчком послушно входит в замочную скважину, но поворачиваться отказывается. Чары. Значит, Джинни всё ещё здесь. И уже знает о том, что я стою тут, под дверью. Спрыгивает с низкого пуфа на кухне и цокает каблуками по паркету. — Ты где была? — выдыхает она, когда ей удаётся дрожащими руками открыть замок и снять всё выскальзывавшую из-под пальцев цепочку. Я этого не видела, просто чувствую, что было именно так. Виновато улыбаюсь. Должно быть, Рон уже сказал ей, что у меня срочное дело, но (в отличие от него) Джинни точно понимает, что это за дело и куда я пойду прятаться от мира. — Так, прогулялась. Пожимаю плечами, пыльная и вспотевшая. — Я сегодня ехала из Министерства на метро, — говорю ей почти с гордостью, уже выйдя из душа и вдыхая аромат свежезаваренного чая. С трудом натягиваю футболку и джинсы на мокрое тело и сажусь рядом. Джинни левитирует вазочку с конфетами и печеньем поближе ко мне. Это — странная магловская привычка, магловское спасение. Волшебнику сложно объяснить, для него дорога — всего лишь путь, от портала до портала, из одного камина в другой, мгновенная трансгрессия… Маглу нужно ехать. Долго, порой больше часа, только для того, чтобы, скажем, добраться на работу, или в торговый центр… — Это как обряд, понимаешь?.. И-ни-ци-а-ци-я, — поясняю я в ответ на её тяжкий вздох. — Сакральный переход, место другое — и ты другой. У тебя есть час, чтобы оставить за спиной прошлое и приготовиться к будущему. И ещё несколько минуток, чтобы просто ни о чём не думать. Пауза. Прошлое осталось в прошлом, будущее ещё впереди, а настоящего нет. Высшее блаженство. — Два часа каждый день? — она поправляет волосы. — Ничего себе. Представляешь, сколько получится за месяц?.. А за год?.. Столько впустую потраченного времени. — Ну и леший с ним, с этим временем. Всё равно. Или думаешь, веселее готовить Гарри ужин?.. Она резко вздрагивает и выпрямляется на кухонном пуфике, как за партой у МакГонагалл. — Я его люблю. Ты понимаешь?.. По-настоящему люблю. — Смутно, — я пожимаю плечами. Рона я тоже. Люблю. По-настоящему. — Ты зачем пришла?.. Это не праздный вопрос. Сразу после того, как я вышла замуж, мы решили, что пора прекратить эту непонятную тягомотину, когда мы периодически устаём от жизни и поэтому запираемся в небольшой квартирке на самом краю Лондона и имеем, обойдёмся без нелицеприятных словес, секс. За последний год мы прекращали ещё трижды, но. — Я беременна. — Не от меня, надеюсь, — хмыкаю я. Она тоже смеётся, лезет обниматься, а потом шепчет мне на ухо, уже обиженно: — Дура ты. — Возможно. Так что, теперь ты счастлива? Детей ей всегда хотелось. Когда-то она даже бросила в сердцах: «Я бы ушла… но так хочется оставить себе что-то. Своё. Ты не поймёшь, наверное». Я и до сих пор не особо. Она хохочет: — В последнее время я чаще задаюсь вопросом, кому из нас хуже. Ты — разум, Гермиона. Разум, идеи, воображение и книги. Ты можешь отвлечься от чувств и смотреть на всё с позиции логики. Если одиноко — взять в руки очередной том, если больно — сбежать в мир фантазии. Ты — идеалистка. И если у тебя в голове есть понятия и принцип, есть знание, как должно быть правильно… ты не сойдёшь с пути. Ты не пропадёшь и не запутаешься. — А у тебя есть энергия и действие. У тебя есть сила совершать поступки не раздумывая, увлекаться чувством и эмоциями в момент здесь и сейчас, не пытаясь остановить мгновение, ты умеешь жить им, мне же нужно сохранить в памяти, схватить, выпотрошить в поисках причин, разглядеть всё до малейших деталей… и только тогда я понимаю — да, было. Эта реплика почти заучена, столько раз мы говорили друг другу одно и то же. Эта — нет: — И ещё у тебя есть Гарри. Петля на месте и никуда не денется, можно быть честной. — Гарри? С каких это пор он стал для тебя признаком благополучия? — Не он. Мечта. У тебя она была с детства. Чтобы тебя любил Гарри. Жить с ним, создать семью. Ты страдала пять лет, тысячи дней мечтая о нём. И теперь он у тебя есть. И семья тоже. Понимаешь? Это как в… — я смущённо тру нос. — Как в книгах. Есть зло, есть добро. Добро побеждает, любовь вознаграждается. А у меня так… единственный мужчина, о котором я действительно грезила… это Локонс. До истерики, до сердечек на полях. — Я люблю Гарри, — кивает она прерывисто, словно извиняясь, отворачиваясь. Оправдываясь. Убеждая и веря. — Похоже на самовнушение. — Я никогда не узнаю. — Ты правда беременна? — переспрашиваю я. Опомнилась, года не прошло. Джинни кивает. — Поздравляю, — совсем не поздравляю я. — Спасибо, — улыбается она. — Ты только за этим пришла? Сообщить новости? — делаю вид, что это совсем не я целовала её утром. Это так, случайно. Ещё кивает. — Тогда я передохну немного, если ты не против. Ещё увидимся на выходных. Надеюсь, прозвучало достаточно строго. Она смущается и, сухо попрощавшись, уходит домой. На Гриммо двенадцать. В Нору уходить мне. С Норой вышло странно. Все хотели приезжать туда, снова доставать мётлы из кособокого сарайчика рядом с курятником и забивать голы в самодельные кольца, старые, накренившиеся от времени. Улыбаться. Смеяться. Поначалу замирая настороженно, когда Гарри вдруг морщился. — Что, голова? — вкрадчиво спрашивала Джинни, хватая его за руку. — Просто болит, — улыбался он. Только никто не выдыхал с облегчением. И никто не захотел остаться жить в Норе. Кроме меня. Там мне кажется, что я ещё живу в прошлом, когда мне верилось, что всё станет лучше, а на самом деле хорошо было уже тогда. Тогда можно было хотя бы ждать счастья. А сейчас Джинни впервые осмеливается оставить зачарованные ключи на полочке у вешалки при входе. Это значит, что в моей жизни что-то изменилось, а мне хочется лечь на диван, натянуть плед и, накрывшись с головой, всё проспать. Очнуться в самом конце, выйти на поклон, отхватить овации и… Похоже, мне принесли любимые конфеты сюда, в мир, где никто никого не любит, в последний раз. Тошно, а почему? Не любит же. Привстав с места, выглядываю в окно, словно надеясь увидеть, как Джинни выходит из подъезда… …зная, что она трансгрессировала ещё на лестничной площадке.