В этом декабре

Дин просыпается от того, что блаженное тепло уходит от него, истаивает в воздухе, словно пар. В груди тут же появляется это жуткое тянущее чувство — всегда одно и то же, когда мелкого нет рядом. Он слышит краем уха, как тот тихо перемещается по мотельной комнате — до кухни и обратно. Телевизор выключен, и за веками темно, а значит, свет тоже потушен. Наверное, время спать. Дину откровенно лень шевелиться, и он даже не удосуживается открыть глаза, чтобы показать, что он, вообще-то, уже не дремлет. Он же не мог проспать больше получаса, так? Диван рядом с ним проминается под весом Сэмми, и Дин ждет, когда тот сделает что-нибудь, но мелкий просто сидит рядом. Спустя какое-то время Дин понимает: его разглядывают. Он почти физически чувствует, как взгляд Сэма скользит по его лицу, и если бы взглядом можно было гладить, это бы ощущалось как-то вот так. Дин улыбается уголками губ, хватает Сэмми за ворот рубашки и тянет на себя. Тот упирается рукой в диван, предотвращая падение. Дин слышит его сбившееся от неожиданности дыхание. — Хватит разглядывать меня, словно влюбленная девчонка, — лениво приоткрывая глаза, тихо говорит он. — Я хотел тебя разбудить, — так же тихо отвечает Сэмми. А потом добавляет: — Чтобы ты лег по-нормальному спать. — Ты хотел разбудить меня взглядом, Сэмми? — Отвали, а? Я пытаюсь о тебе заботиться, — насупливается мелкий, и Дин тихо смеется. — Никакого спать, я обещал тебе кое-что. Иди сюда, — он раскрывает объятия, и ему не приходится долго ждать. Сэмми тут же с готовностью ложится рядом, вытягивается во всю длину, утыкается прохладным кончиком носа Дину в шею. Щекочет кожу дыханием, так что мурашки бегут вниз по позвоночнику. Они так и лежат какое-то время. Дин рассеянно гладит Сэма по волосам, чувствуя, как тот улыбается у его шеи, и молчание между ними мягкое и легкое, и его не хочется нарушать. Мелкий все еще не снял свой чудо-костюмчик, и Дин довольно хмыкает: ну надо же, какой послушный. — Что ты мне обещал? — задумчиво спрашивает Сэмми, выдергивая Дина из ленивой неги. — А то ты не помнишь, — ухмыляется тот. — Не помню. Дин улыбается так сильно, что у него начинают болеть щеки. Он приходит в движение резко, словно хищник, до этого таившийся в кустах и карауливший добычу — переворачивает их с братом, вдавливает тихо охнувшего Сэма в диван, убирает его руки с себя за запястья. Его хватка бережная, но крепкая, когда он заводит руки Сэмми за голову. Тот уже сообразил, в чем дело: глаза блестят от возбуждения, язык нервно облизывает губы быстрым движением. Ох, Сэмми-Сэмми. Дин целует его в шею: поцелуи поначалу мягкие, а потом он увлекается все больше и больше, пока спускается губами вниз, к ключицам. Он бы целовал и дальше, но одежда мешает. Да и к тому же, Дин обещал снять костюмчик. — Руками не шевелить, понял? — инструктирует он, прежде чем выпустить запястья Сэма и начать медленно расстегивать его жилет, а затем и рубашку — сверху вниз, пуговица за пуговицей. — Ага, — довольно отзывается мелкий и, естественно, тут же запускает пальцы в короткие волосы Дина. Дин тихо смеется и целует Сэмми в грудь, скользя губами от ключиц вниз, оставляя поцелуй на солнечном сплетении, на животе выше пупка и ниже — а потом пуговицы заканчиваются. Ему кажется, он видит, как само тело Сэма реагирует на него, как взрываются от ощущений нервные окончания под кожей. Мелкий массирует ему голову ловкими пальцами, порой чуть сжимает волосы в приступе собственничества или бог его знает чего, наслаждения, может. Не дает поднять голову и вернуться с поцелуями к его лицу, и Дин вновь смеется — звук легкий и летящий, пружинящий в тишине. — Чего ты хочешь, Сэмми? — шепотом спрашивает он, целуя Сэмми под пупком. Сверху доносится лишь задумчивое молчание, и Дин вскидывает голову, с легкостью пересиливая хватку мелкого в своих волосах. — О, да брось, Сэм, — усмехается он. — Не пытайся управлять мной, если не можешь сказать, чего ты хочешь. Сэм передразнивает его противной улыбочкой. — Не прикидывайся тупым, Дин. В отместку Дин кусает его в живот — всерьез кусает, с зубами и намерением сделать больно, отчего Сэм ойкает и пытается его отпихнуть, но укус со временем переходит в поцелуй, а на его месте потом остается явственный синяк. Дин доволен собой, Сэмми вновь запускает пальцы в его волосы и тянет к своему паху. Даже классические брюки уже не в силах скрыть, что мелкий возбужден, и после кратких раздумий Дин решает, что дразнить Сэма ему хочется меньше, чем трахать. На всякий случай он пробует в последний раз: — Ничего не хочешь мне сказать? — и расстегивает на брате брюки. — Давай уже, — тянет тот, и в его голосе сквозит столько неприкрытого желания, что Дин просто не может позволить себе тратить время на разговоры. В едином слаженном маневре Сэмми приподнимает бедра, а Дин стаскивает с него белье вместе с брюками и тут же опускается обратно между его ног, целует в основание горячего члена. Низкий, едва слышный звук, который срывается с губ Сэма в ответ на простое касание, абсолютно и совершенно бесценен — Дин целует его еще, водит губами по члену снизу вверх и по чувствительному краю головки, касается уздечки, и вскоре сверху сыпется целый водопад этих замечательных полустонов, и хватка Сэмми в его волосах становится невыносимой. — Пожалуйста, — выдыхает мелкий. — Ну!.. Дин слушается этого «ну!..», словно бы это все, что ему было нужно, чтобы дать головке проскользнуть меж губ в рот, чтобы обвести ее языком, собирая выступившую смазку, и наконец опуститься головой на член. Сэмми просто стонет. Низкий звук долго не тает в воздухе, Дин поднимается обратно, крепко держа мелкого за бедра, чтобы не дергался, а потом опускается вновь, и вновь, и вновь — пока новый звук не повисает в комнате между ними. Он задает плавный и мягкий ритм, игнорируя попытки Сэмми удержать его на месте, когда головка упирается в самую глотку, и тихие, жалобные звуки, срывающиеся с уст мелкого из-за этого — тоже своеобразное сокровище. Сэмми хочет, Господи, как же сильно Сэмми хочет. Эго Дина просто взрывается фейерверками, он чувствует искорки на самых кончиках своих пальцев — он тоже хочет в ответ, хочет просто так, он всегда хочет мелкого. Даже когда тот скачет по сцене в дурацком костюме из прошлого века. Даже когда сучит и передразнивает — о, тогда Дин хочет его особенно сильно. Хочет уткнуть лицом в матрас и взять. Дин позволяет члену брата выскользнуть изо рта и ловит взгляд Сэмми: даже в темноте заметно, что зрачки почти во всю радужку. Он усмехается уголком рта, прекрасно зная, как блядски выглядят его губы после таких штучек, и еще лучше осознавая, как это зрелище действует на Сэма, чей член тут же заинтересованно дергается, невольно ударяя Дина по подбородку. Он целует его в головку, словно успокаивая, а потом оставляет поцелуй и на щеке Сэмми — такой до противного невинный, что они оба фыркают. — Иди найди нам смазку. Сэмми требуется какое-то время, чтобы прийти в себя и осознать, о чем его попросили, потом он кивает и неловко поднимается с дивана, словно выпил пару бутылок пива и знатно захмелел. Для своего возраста он на редкость хорошо сложен, хотя скорее всего дело в тренировках и во всем том, через что их заставляет проходить отец во имя «их же собственного блага и безопасности». Дин ловит мелкого за бедро и притягивает к себе — просто не может удержаться. Целует почти в самый копчик, а потом чуть выше по позвоночнику, и еще выше, и в бок, и увлекается, разворачивает Сэмми лицом к себе, вновь накрывая возбужденный член ртом. Тот закусывает губу, не в силах оторвать взгляда. Да-да, Сэмми, вот что ты делаешь со старшим братом. Вот, до чего доводишь. — Я не смогу найти смазку, если ты будешь сосать. Дин не реагирует. У Дина все хорошо. Сэмми еще что-то там сучит по поводу смазки, но Дин не слушает. А потом и сам мелкий забывает о смазке и вообще обо всем в этом чертовом мире: обхватывает его голову руками и вбивается в рот, тяжело дыша и постанывая, когда головка проезжается по задней стенке горла. Какое-то время Дин позволяет ему делать, что захочет, а потом мягко отталкивает от себя, выворачивая голову из ладоней. Мелкий все равно ловит его за подбородок и целует жестко в губы, и Дин позволяет ему и это тоже — а потом шлепает звонко по заднице и кивает в сторону сумок. — Давай, Сэмми, не отвлекайся. — Придурок. Дин лучезарно улыбается. — Хочешь, чтобы я шлепнул еще, маленький извращенец? Сэм поспешно ретируется, здраво рассудив, что нет, не хочет, и снимает по пути рубашку и жилет. Дин провожает брата взглядом, улыбка на его лице смягчается, а потом тает — у него тоже есть важное дело, пока Сэмми там копается в сумках, пытаясь припомнить, куда они спрятали злосчастную смазку и пачку презервативов. Поднявшись с дивана, Дин быстро стягивает с себя футболку и швыряет ее прямо на пол, а поверх нее и всю остальную одежду. Оказывается, пока он спал, мелкий успел прибраться. На журнальном столе нет ничего, кроме пульта, с пола исчез несчастный кусок пиццы — Дин смутно чувствует голод, но решает, что пожрать он успеет всегда, а Сэмми — это святое. Прохладный воздух комнаты заставляет волоски подниматься по всему телу, и Дин заранее жалеет, что последними снимает часы, а не трусы. Но что поделать, секс тоже требует жертв, как и все красивое в этом мире, не так ли? Рядом с часами на журнальный столик он кладет браслеты и кольцо, касается пальцами амулета — мимолетная улыбка трогает его губы — и идет к кровати. Спустя пару минут после того, как он падает на нее лицом вниз, сверху на его поясницу приземляется острая задница Сэмми, о чем Дин ему так и сообщает: — Сними это орудие пыток с меня. — Ты раздет, придурок. — Задницу свою с меня убери, говорю. Дин оглядывается на Сэма через плечо. Тот сияет самой очаровательной и заподлянской улыбкой на свете — все эти его ямочки и все такое, словом, то, против чего Дин не в силах устоять. Он тянется рукой полувслепую, надеясь зацепиться за какую-нибудь конечность брата, но тот легко отклоняется назад, и пальцы Дина ловят пустоту. Вот маленький засранец! Он тихо ворчит в матрас, а потом упирается в него и резко переворачивается, роняя Сэма на бок. Какое-то время они возятся на кровати: Дин пытается подмять Сэмми под себя, а тот — или уползти, или оседлать Дина, не забывая пихать его локтями и коленями. Когда острый локоть промазывает буквально в миллиметре от переносицы Дина, он низко рычит и, крепко схватив брата, укладывается прямо на него, перехватывая его руки и придавливая всем своим весом. — Тихо, мелкий, я все равно сильнее, — шепчет Дин ему на ухо, и будь он проклят, если чертеныш не потерся задницей о его член на этих словах. — Пока что, — следует самоуверенный ответ. Дин низко смеется и целует мелкого в шею, ведя ладонями от его запястий вниз, и секунду назад прохладная кожа вдруг жжет ему руки, и весь Сэмми вдруг как наэлектризованный и выгибается, крепко прижимаясь задницей к паху Дина. Нетерпеливый, всегда нетерпеливый, ему только дай шанс. Дин целует ему плечи и спину между лопаток, приподнимается, собираясь приподнять и поставить на колени и брата за собой, как тот вдруг улучает момент и переворачивается на спину, с готовностью раздвигая ноги. Смотрит на Дина с кошачьей какой-то ленцой в широко распахнутых глазах, хватает его за шею одной рукой, притягивает к себе и целует — твердо, требовательно, словно Дин ему задолжал. Однажды его перестанет удивлять, почему брат такой жесткий и настойчивый в постели, почему каждое их занятие сексом превращается в соревнование, но сегодня Дин просто позволяет себе сдаться на милость мелкого. Тот кусает ему губы, вылизывает рот юрким языком, обхватывает талию ногами и притягивает вплотную к себе — между ними становится так жарко, что Дин перестает чувствовать прохладу, тянущуюся в воздухе от самых окон. Когда он, наконец, решается прервать поцелуй, его губы саднят. — Где смазка? Сэмми вслепую рыщет рукой по покрывалу, а потом сует Дину под нос и бутыль со смазкой, и упаковку презервативов. На какое-то время всю магию интимного момента приходится прервать ради чисто практических вещей. Мелкий приподнимается на локтях и, совершенно не скрывая своего интереса, наблюдает за тем, как Дин надевает презерватив и смазывает себя до противного холодной субстанцией. — Чего смотришь? — ухмыляется Дин, заметив его взгляд: — У тебя тоже дело есть, — и бросает ему бутылью в лицо. Сэм ловит, невольно слегка краснея, хотя, казалось бы, давно должен был привыкнуть. Выдавливает себе смазки на пальцы и ставит бутыль на прикроватный столик, прежде чем устроиться на постели удобнее, приподняв ноги в воздух и удерживая их рукой под коленями. Дин уже просто лениво ласкает себя и ободряюще кивает мелкому, чуть нервно облизывая припухшие губы и забывая закрыть рот — так и растягивая губы в улыбке, когда Сэмми касается ануса кончиками пальцев и резко выдыхает. Конечно, — думает Дин, — по ощущениям смазка ледяная, словно из морозилки. Несмотря на это, мелкий не тратит много времени на танцы вокруг да около — проталкивает внутрь палец под жадным взглядом Дина, чья рука двигается быстрее на его собственном члене. Сэмми бы озаботился тем, как конкретно продолжает смотреть на него старший брат, если бы он мог. Он бы что-нибудь сказал или фыркнул, но на счастье завороженного Дина, вместо этого Сэмми откидывает голову назад и закрывает глаза, открывает рот в безмолвном стоне — два пальца внутри и медленно растягивают, и Дин знает, просто знает, что этого недостаточно. Да и на его вкус, пальцы мелкого движутся чересчур медленно. Или это просто способ завести его еще больше? Дин ухмыляется, облизывает собственный указательный палец и проталкивает его вместе с пальцами Сэмми. По первую фалангу, по вторую — и до конца. Сэмми выгибается, сильнее перехватывая ноги под коленями, но ни на секунду не останавливается. Юная ненасытность заставляет его шевелить пальцами дальше, и Дин подхватывает ритм, медленный и тягучий. Минуты текут вяло, пока они оба наслаждаются незамысловатым действом, и Дин не представляет, как и почему, но почему-то он все-таки терпит. Ждет. Сэмми приоткрывает глаза, смотрит на него со все той же искрящей ленцой, дышит шумно через приоткрытый рот, едва-едва удерживаясь от стонов. Он слишком юный, чтобы быть таким пошлым и развратным — но это все Дин приучил его, и черт подери, не зря. Дин хватает свободной рукой бутыль с тумбочки, зубами открывая колпачок, отталкивает руку Сэмми и льет тягучую прохладную смазку прямо на его вход, и проталкивает ее внутрь своими пальцами, а потом еще и еще, пока два его пальца не входят так легко, словно он уже хорошенько оттрахал мелкого. Тогда Дин не глядя бросает бутыль куда-то на пол, наклоняется вниз и целует Сэма, мажет языком ему по языку, касается головкой члена его входа и последним плавным движением таза соединяет их вместе. Вместе, вместе — наконец-то вместе, и весь мир летит и кружится вокруг, когда Дин начинает двигаться. Сладкий поцелуй приходится прервать. Дин упирается лбом Сэму в плечо, дышит шумно ему в шею, с каждым толчком вдыхая тепло, волнами исходящее от кожи, и толкается еще, запуская мир кружиться, словно волчок, вновь и вновь. Сэмми выпускает свои колени, его руки будто вслепую обхватывают Дина, заключают в тесные объятия, и так совершенно неудобно двигаться, но он в жизни не отстранится. Толчки глубокие, плавные на выходе и резкие на входе, и каждый раз едва слышный звук срывается с приоткрытых губ Сэма. Дин теряет счет времени, выпадает из привычной людям системы координат — где верх, где низ не имеет значения, когда вокруг только Сэм и ничего, кроме Сэма, и это не кажется ему человечески возможным — двигаться так медленно так долго, но он двигается, пока Сэмми обнимает его, тесно прижимая к своей груди. Почему-то это важно. Бог его знает, почему. Жар обволакивает Дина со всех сторон, и что-то тихое давит на ребра изнутри, рвется наружу, и Дин почти находит этому слова, почти произносит их вслух — и Сэмми выбирает именно этот момент, чтобы выпустить его из объятий. Чтобы вытянуться под ним, закидывая руки за голову, и подмахнуть, и позволить стону стать громче. Это был очень, очень громкий стон. Дин практически на сто процентов уверен, что Сэм им манипулирует. Он не может понять, как, но это и неважно, потому что Дин ведется, словно в первый раз, и будет вестись всегда. Он приподнимается на руках, смотрит на мелкого сверху вниз — тот в какой-то блаженной неге — и толкается сильнее, быстрее. Ответом ему служит новый стон, Сэмми подается навстречу — и этого достаточно, чтобы Дин взял новый ритм, быстрый и беспорядочный. Он прикрывает глаза и позволяет ритму захватить себя, позволяет пошлым влажным звукам заполнить уши, и это все, о чем он может думать. Разум коротит, нервные окончания искрят, и животное желание правит бал. Когда Дин выныривает на поверхность вновь и открывает глаза, Сэмми смотрит прямо ему в лицо. Он дрочит уже очень быстро, и Дин усмехается уголками рта, ведет языком по губам нарочито медленно — напоминает Сэму, почему те выглядят такими припухшими. Мелкий не выдерживает. Уже одного этого достаточно, чтобы отправить его в сладкие волны оргазма, но Дин добивает его быстрыми глубокими толчками, задевающими простату. Сэмми заливает себе весь живот, его тело обмякает вместе с его членом, и какое-то время он почти бессознателен. Такой расслабленный, что Дин не может оторвать от него глаз и не может остановиться, продолжает вбиваться на этот раз уже просто для себя. Он тоже не выдерживает долго: выходит и срывает мерзкую резинку, кидает на пол к бутыли смазки и завершает дело рукой. Сэмми продолжает лежать без движения, пока Дин вытирает ладонь о покрывало, продолжает притворяться слишком утомленным для чего-либо, когда Дин целует его во внутреннюю сторону бедра. И только когда губы Дина находят лужицу спермы на его животе, Сэм вдруг резко приподнимается на локтях. Дин ведет языком по горячей коже нарочито медленно, зная, что Сэмми внимательно за ним следит, и наслаждается всем процессом. Широкие мазки языком перемежаются с влажными поцелуями, а когда на животе мелкого не остается ни капли спермы, Дин продолжает целовать его просто так, потому что может. Кожа горячая под его губами, наверняка от каждого поцелуя у мелкого мурашки бегут. Сэмми ложится обратно, прикрывает глаза и спустя какое-то время тянет брата наверх, к себе. Дин целует его в уголок губ, целует в скулу и под глазом, а потом устраивается рядом, выворачивает из-под них одеяло, накрывает. Они спят, сплетенные вместе: руки Дина в волосах Сэма, ноги Сэма запутаны в ногах Дина, и мерное дыхание смешивается между ними, и приятное усталое тепло остается на коже, словно второе одеяло, до самого утра. — Дин, — зовет откуда-то сбоку шепот. Дин ничего не отвечает, только прижимает мелкого крепче к себе, обнимая рукой за талию, и шевелит пальцами в его волосах, словно это способно его успокоить. Ему не хочется выныривать из всего этого тепла и таинства между ними, он хочет остаться под одеялом подольше — так долго, как только можно, может, до самого возвращения отца. Сэмми под его боком жаркий и мягкий, сам еще наверняка сонный. И чего ему не лежится спокойно, — лениво думает Дин и улыбается уголками губ: это потому что мелкий слишком. — Дин, — губы Сэмми едва касаются его щеки под самым глазом. — Тстнь, — бормочет Дин, зарываясь носом куда-то не то в подушку, не то в шею мелкому. — Дин, хотя бы меня выпусти. Дин мотает головой, водя кончиком носа по коже Сэмми, чей теплый запах приятно щекочет ему ноздри. Кажется, вчера сменилось на сегодня без какого-либо промежутка. Кажется, они всегда только так и лежали, а вся эта охота и отец, и праздник в школе — это сон, давний и полузабытый. Дину лениво и хорошо, и он любит это чувство под ребрами, когда Сэмми рядом, но не сможет объяснить его и за тысячу лет. Мелкий всерьез задался целью выбраться из объятий. Дин понимает это, когда тот предпринимает совершенно ужасающую попытку пощекотать ему ребра, в ответ на которую Дин шутливо рычит и обхватывает его двумя руками, крепко обнимая и придавливая к кровати всем своим весом. — М-м-м, маленькое чудовище, — тянет он, пока Сэмми пытается выбраться из-под него, но безуспешно. — Все, мы спим. — Это ты спишь, а я страдаю, — обреченно отзывается мелкий, но все-таки сдается. Дин улыбается ему в ключицы и соскальзывает в тягучую дрему. Сэмми вздыхает. Его пальцы гладят Дина по плечам, по лопаткам, ласково обводят позвонки, поднимаются вверх по шее, зарываются в короткие волосы на затылке и массируют кожу головы. Это просто незамутненное счастье. Теперь Дин ни за что не пошевелится ближайшие полчаса, но мелкий уже сдался, а значит, они точно никуда не спешат. Куда бы он там ни хотел, видимо, это не настолько важно. Когда мелкому кажется, что Дин уснул, он заговаривает: — Как ты это делаешь, — шепот едва слышный, но Дин только вслушивается сильнее, — я не понимаю. Каждый день. Сэмми затихает, погруженный в какие-то свои мысли, его свободная рука лениво гладит расслабленную спину Дина, пока другая замерла в его волосах. Дин не очень понимает, о чем мелкий говорит, и что конкретно у него там получается. Ему кажется, что у него ничего особо как раз и не получается. Разве что монстров стрелять да машину водить, но это не навыки тысячелетия. Даже ребенка можно научить стрелять монстров, и уж совершенно точно любого можно научить водить машину. — Дин? — шепотом зовет Сэмми, а когда Дин специально не откликается, гладит его по голове. — Серьезно спишь? Дин? Тишина. — Я люблю тебя, — говорит Сэмми, а потом добавляет: — Придурок. Дина качает на волнах блаженства, по коже кругами расходятся теплые следы от пальцев Сэмми. Слова перемешиваются с утренним солнечным воздухом, летят, тают. Что бы ни случилось, Дин не собирается шевелиться пару ближайших вечностей. Он редко позволяет себе такую лень. Отцовские правила обычно заставляют его подниматься ни свет ни заря и приниматься за работу — просматривать газеты в поисках новых дел, листать книжки в попытке распутать старые, чистить ружья и проверять боеприпасы, или еще что. Да мало ли чем можно заняться с утра пораньше. Но все это будет в его жизни не сегодня и не сейчас. Сейчас вся его жизнь заключается в сердцебиении под его ухом — это сердце Сэмми отсчитывает уходящие мгновения. Они тают в вечности так же, как тают слова Сэма, и их больше никогда не вернуть, не воскресить в точности в памяти и не записать на пленку. Его запах вокруг, его тепло, его гулкое сердце и его руки, и эта тихая улыбка с ямочками на щеках — все это существует только сейчас, только в один краткий миг, когда Дин лежит на Сэме декабрьским утром, когда Дин приподнимает голову, когда открывает глаза, в которых вечная весна. И ему не нужно отвечать.