Понять. Простить.

      Ваня молчал всю дорогу до здания ФЭС, и никто не пытался с ним заговорить. Даже немного раздражало такое отношение. Ну, узнал он, кто его родные родители, и в тот же день потерял приемных, но ведь он уже взрослый человек, и от чужой жалости только паршивее. И сейчас не то время, чтобы обдумывать хитросплетения своей судьбы: необходимо найти того, кто убил мать и отца. В музее стоило бы проверить охрану, из научных сотрудников там были лишь женщины и старики. А вот с банком сложнее. Круг подозреваемых шире. И еще был дед, который не преминул похвастаться находкой сына среди своей научной братии, а братия, в свою очередь, могла растрепать кому угодно. И тогда шанс найти преступника сводился к нулю. Тянуть за каждую из нитей можно будет до бесконечности.       — Вань, — Рогозина нарушила молчание, — тебе не стоит дальше участвовать в расследовании…       — Галина Николаевна, давайте будем откровенны, — вспыхнул Иван. — У нас висит дело Андрейченко, теперь это. И то, и то раскрыть надо, пока концы в воду не ушли. А теперь вопрос: Холодов с Амелиной вывезут? Извините, но вы меня, вопреки домыслам проверяющего, не за красивые глаза в кресло начальника отдела посадили и не из-за родства. Или я чего-то не знаю? — прошипел он. — Жалеть меня не надо, раньше надо было, когда в детдом сдавали! Опоздали лет на тридцать!       — Ваня, давай доедем до ФЭС, не будем в машине отношения выяснять, хорошо? — сдавленным голосом отозвалась Рогозина. — Я все расскажу. И тебе, и Коле. А потом ты выпьешь успокоительное и уснешь. У тебя шок.       — Да уж. Прямо день потрясений. Я могу работать. И буду работать, — отрезал Иван. — А что до разговора, так это необязательно. Мне уже не интересно, что и как вышло. Вы начальники, я подчиненный. На этом все.       — Нам все равно придется поговорить. Иначе работать не сможем нормально, — пробормотал Круглов.       — Мы вчера поговорили, — выдавил Тихонов. — Спросил у них, что они знают про моих родных предков. Мама разозлилась, наорала на меня, я ушел. Может, если бы с ними остался…       — Тоже пострадал бы, скорее всего. Тот, кто ворвался в квартиру, мог бы запугать, ранить, но он убил, и сделал это жестоко, — влезла Антонова. — Вань, у Лилии и Федора точно не было тех, кто хотел бы их смерти?       — У них в НИИ тот еще клоповник, Валя. Вечно все на ножах. Но чтобы убить…       — Проверим, — решила Галина Николаевна. — Приехали.       Едва они вошли в здание, Иван направился к лаборатории, но был перехвачен теми, кто оказался его родными родителями. И если там, в квартире Тихоновых эта мысль как-то не всплывала, то сейчас голова взрывалась от вопросов. Кто убил Федора и Лилию? Почему именно сейчас? Почему его бросили, в конце концов? Он до пяти лет был Ваней Ивановым, пока Тихоновы, отчаявшись родить второго ребенка, не остановили выбор на кудрявом щупленьком мальчишке с большими глазами. Пожалели…       — И куда вы тащите меня?       — В переговорную, Вань…       — А чего переговаривать? Надо музейщиков пробить, банковских служащих и покопаться в форумах дарк-интернета на тему того, не продает ли кто эту маску! Если ее успеют сбыть, хрен мы что докажем, время идет, — Тихонов дернулся, выворачиваясь из мягкого захвата Круглова, — не мешайте.       — Иван, тебе надо…       — Мне надо, Галина Николаевна, поймать убийцу или убийц моих родителей. Людей, которые двадцать пять лет назад забрали меня из печально известного детдома номер семь… — Рогозина сдавленно выдохнула, сбившись с шага. — Вы, наверно, помните, как повара там детей кашей из лебеды кормили, а в наказание раздевали догола и заставляли всю ночь в холодном неотапливаемом коридоре стоять. И это еще самое милое из всего, что происходило там. Рассказать, как там старшие всех лупили до сломанных ребер? Или как насиловали девчонок и симпатичных мальчиков? Еще года три там, и для меня все бы закончилось печально. Прикрыли-то заведение только в девяносто восьмом. Нет, мне, конечно, интересно, почему меня, как щенка, выкинули, даже клички не дав, но это второстепенно!       Высказав накипевшее, Иван почти развернулся в сторону родного компа, но он не ожидал, что их железная строгая начальница просто разрыдается и прошепчет:       — Ты прав. Я и не ждала, что ты простишь. Вань, ты только все же выпей лекарство, у тебя и так переутомление, а тут еще все это. Я не имею права тебя заставлять, но я беспокоюсь. Даже когда не знала, всегда беспокоилась…       — Ладно, — вздохнул Иван. — Ненавижу женские слезы. Давайте расставим все точки над i. — и первым прошел в переговорную. Галина Ивановна практически рухнула в свое кресло, Круглов налил ей воды, видя, что она почти не может говорить, и начал сам.       — Когда Гале было пятнадцать, а мне чуть больше, мы встречались. Тогда с воспитанием построже было, мы только за руки держались почти год. Родители у нас военные, отца перевели в другой город. Мне надо было ехать с ними, но мы решили, что поступать я буду в Москве, вернусь осенью. Переезд был назначен на январь. В общем-то незадолго до него мы и провели ночь вместе. А после этого сильно поссорились. Подруга Гали наплела ей обо мне черт-те что… Я в итоге в армию ушел, не стал брать отсрочку. Мы больше и не виделись до моего назначения в ФЭС. Галя, что случилось? Я же знаю, ты бы не бросила ребенка…       И Рогозина рассказала все, что рассказывала до этого Вале.       — Я пыталась тебя найти, — закончила она рассказ. И тогда, и спустя годы искала, по нашим базам пробивала. Но мне и в голову не пришло искать здесь, у нас в коллективе. А ведь столько совпадений… и день рождения твой, и возраст. Господи, да я только сейчас понимаю, что ты похож на маму мою! Если бы я только нашла тебя тогда… я ведь тебя не видела даже, на руках ни разу не держала… а ты теперь взрослый такой, и я не знаю, что еще сказать, как прощение вымолить… я столько лет мечтала однажды просто тебя обнять, хоть раз обнять, а теперь не знаю… — и женщина спрятала лицо в ладонях, стараясь не всхлипывать слишком сильно.       Иван потерянно смотрел то на нее, то на Круглова. Не похоже, чтобы они выдумали эту жалобную историю. По всему получается, что родная мать его ждала и не хотела отказываться. Дед просто решил все за несовершеннолетнюю дочь и избавился от ребенка, который мог разрушить ей жизнь. Не спрашивая ее мнения… и она… ей тоже все эти годы было нелегко, наверное.       Ваня встал с места и подошел к ней, осторожно касаясь плеча:       — Галина Николаевна… не плачьте, пожалуйста.       Та подняла голову и тут же соскочила с кресла, глядя Ване в глаза, и сердце в который раз за день больно защемило. Совсем взрослый, а взгляд — детский какой-то, наивный, искренний. И сегодня — потухший.       И тут он сделал то, чего женщина не ожидала — мягко притянул ее к себе и обнял крепко:       — Не плачь… мама.