Lazy purple cat

— Итак, всего у нас есть две тысячи йен, — подвожу итоги наших подсчётов на подоконнике магазина. Мда, небогато. Дело в том, что позвонил брат и сказал, что его не будет. Ну что же тут поделаешь, если у парня одно место чешется. Так что Ацуши напросился ко мне на фильм, а теперь мы считаем все наши скудные деньги, оставшиеся после обеда, чтобы запастись провизией. — Погоди-ка… — тянет Мурасакибара и засовывает руку в карман куртки почти по локоть. Я вопросительно поднимаю бровь. — Чего? Дырка в кармане. Видишь? — он выворачивает карман наизнанку. И правда, дырка. — Почему не зашьёшь? — Из меня швачка, как из тебя баскетболистка, — смеётся надо мной Ацуши, за что и получает толчок под рёбра. – Ай! Больно же! — А мама? — Кричать будет. Этой куртке ещё и недели нет. — Балда, — качаю головой. — Аой-чи, ещё раз обзовёшь меня, и я обещаю, что ты получишь! — обиженно восклицает он. — Да? — перекривляю его. — И что же ты сделаешь? Ударишь меня? — складываю руки на груди. — А почему бы и нет? — Что? Д-девушек бить нельзя. Он ведь шутит? Потому что если нет, то пусть больше никогда не подходит ко мне. Мне таких друзей не нужно. Ещё не дай Бог в гневе пришибёт, а никто и не заметит. — Так я по попе. Отшлёпать-то можно, — ехидная улыбка украшает его лицо, когда он наклоняется ко мне, упирая руки в колени. Чувствую, как начинаю краснеть от этого пристального и наглого взгляда. Чёртов извращенец! Да пусть только попробует и я… я… Да нифига я не сделаю, потому что в буквальном смысле этого слова в пуп ему дышу. Ну, вот какого лешего я такой садовый гном? — Да ты… ты… — пыхчу от злобы, наставив на него указательный палец. У меня просто слов нет! Хотя постойте... — только попробуй это сделать, и я вырву твой двадцать первый палец с корнями! — забываю о том, что мы в людном месте, и выкрикиваю эту фразу прямо ему в лицо. Глаза парня удивленно округляются, и он начинает хлопать ими, ну прям как идиот идиотский. Ой, простите, я и забыла, что у меня просто логическая логика. Боже, ну почему я такая тупая? Ками-сама, ну тебе что, так трудно было дать мне хоть чуточку больше извилин? Ацуши всё ещё хлопает глазами. Видно, правду говорят, что у высоких кровь к мозгу слишком медленно приливает, вот они и думаю так долго. Он в восьмой раз хлопнул ресницами и резко выпрямился, упирая руки в бока. — Ай-йа-йа-й, Аой-чи, а ты, оказывается, у мамы шалунишка! — восторженно кричит он и машет пальцем перед моими глазами. Я стремительно краснею, потому что на нас смотрит чёрт знает сколько человек. А всё из-за этой шпалы. — Ты чего несёшь, придурок-переросток?! — моя сумка попадает ему прямо по бедру, и он охает, отпрыгивая в сторону. — Ты снова меня обозвала. Ну всё, сама напросилась, мелочь пузатая, — шипит парень от злости, и не успеваю я что-либо возразить, как меня перехватывают под коленями и забрасывают на плечо. Потом он приседает вместе со мной и подбирает мою сумку. — Отпусти меня! У меня юбку ветер поднимает! И я не жирная! — Я не назвал тебя жирной, — лениво зевает он и несильно хлопает меня по заднице. Люди всё больше и больше продолжают на нас глазеть. — Ты что творишь?! — Ты же сказала, что ветер поднимает, вот я и пригладил её обратно, — выдаёт Ацуши как ни в чём не бывало. Хорошо же он погладил, что у меня теперь попа горит огнём. Он снова бьёт меня по заднице. — Скотина! Снова удар. — У тебя что, линия жизни по пятку, что ты такой бесстрашный? — Первый раз я пригладил юбку, второй - за придурка-переростка тебе отплатил, а третий - за скотину. Всё справедливо. — А ну опусти меня живо! — На каких основаниях ты мне указываешь? — На тех, что ты несешь меня, и это сейчас МОИ трусы сверкают! — Правда что ли, а чего я это не вижу? Аж интересно стало. Грубые пальцы задевают кожу бедер и поднимают подол юбки. Я начинаю визжать как резаная и пытаюсь оттолкнуть его руки. — Ты что, совсем больной?! — Ух ты, Аои-чи, ты носишь стринги? — Пошёл к черту! Он только заливисто смеётся. Придурок, озабоченный идиот. Рука ему в помощь, раз так гормоны бушуют. — Смотри, какая у девки жопа зачётная! — слышится голос какого-то придурка. Только бы это не обо мне. — Развернулся в другую сторону, утырок. Иначе сейчас глаза на жопу натяну, — раздражённо гаркает Мурасакибара, отчего мне даже становится не по себе. Уж больно он злой. Он сворачивает за угол и опускает меня на землю. — Молчи. Я всё ещё пытаюсь понять, что сподвигло тебя купить эти трусы, — не даёт мне сказать даже слова он, когда выпаливает эту фразу на одном духу. Меня хватают за руку и тянут в магазин сладостей. Боже, ну что за придурок? Это же сколько раз его в детстве головой вниз роняли-то?

***

Pov Аюзава В который раз приподнимаю руками свою грудь и хмурюсь. Мне никогда не быть сексуальной. Полный ноль, как и говорил Аомине. Придурок. Я могла умереть. А что, если бы его руку резко свела судорога или она заболела ни с того ни с сего? Ты такая дура, Аюзава. Он спортсмен. У них ни с того ни с сего руки судорогами не сводит. И всё же, как он мог так поступить? Это ведь не шутки! Беру в руки лифчик, купленный мною после школы. Ну что я поделаю, если страсть у меня к нижнему белью? Вот в очередной раз купила, когда бежала зарёванная домой. Зато успокоилась. Чёрные чашечки обтянуты кружевной тканью, а края обшиты тем же материалом, только молочного цвета. Лиф с пуш-апом. Специально, блин, для таких прыщей, как у меня. Господи, я ничтожество. Это бесполезно. Толку с этого лифчика? Даже если они и станут больше, так какой с этого прок, если без него груди всё равно нет. Отбрасываю часть нижнего белья на кровать и натягиваю на себя свободную пижаму с Пикачу. Да, я всё ещё смотрю Пикачу. Правда, в интернете. Снова приподнимаю грудь рукой, и именно в этот момент открывается дверь и в комнату заглядывает старший брат. Канеки Аюзава. Он хлопает глазами и успевает закрыть дверь прежде, чем в него грозится попасть расчёска. — Можно?! — кричит из-за двери и открывает её. — Тебя стучать не учили? — Не злись, Сузуна. Лучше скажи, какого лешего ты свою грудь трогала? — с милой улыбочкой спрашивает он. — Ничего я не трогала! — А, ну да, это я себе только что вот так делал! — смеется Канеки и пытается приподнять свою грудь. — Прекрати! — кричу на этого идиота, начиная краснеть. Чёрт, не смешно. Ну почему именно меня Бог обделил грудью? Вон у мамы какая. А, ну да, как же я могла забыть, я же у нас в папу пошла. Канеки продолжает ржать. Я отворачиваюсь от братца-имбецила и иду к кровати. Быстро ложусь на неё и накрываюсь с головой одеялом. В глазах щиплет. Блин, реветь хочется от обиды. Брат утихает. Матрас рядом со мной прогибается, и с меня осторожно стаскивают одеяло. А я продолжаю реветь. Всё-таки то, что сегодня случилось, ещё долго не даст мне покоя. Я могла умереть. — Ты чего, хомяк? — нервно смеётся брат. Ну да, я щекастая немного, и что? — Ничего. — Случилось что-то? — Нет. — Тогда почему ревёшь? — Праздники. — Врёшь, они у тебя на прошлой неделе были, когда ты чуть ли не полезла на меня с ножом. — Ну и хорошо. — Сузуна, что случилось? — Ничего. — Суз… — Ну почему я такая тупая и плоскогрудая?! — срываюсь и падаю на грудь брату, продолжая рыдать. — Так ты из-за этого что ли ревёшь? — Всё дело в нём. — Тебе кто-то нравится? — Да. Он такой красивый и сильный. А ещё высокий, темнокожий и в баскетбол играет хорошо. Но он не смотрит на того, у кого меньше троечки. А у меня единичка! Меня всю трясет, и я сильнее прижимаюсь к Канеки. Мне плевать, что это не разговор сестры и брата. Он всегда меня понимал. — Аомине, что ли? Я затихаю и не двигаюсь. Откуда он узнал. — Кто тебе сказал? Это все Аои, да?! — Так ты же сама только что его описала. А у нас, знаешь ли, немного темнокожих баскетболистов, тем более в твоём окружении. — Что мне делать, Канеки? — Перестать рыдать. Ну и что, что единичка. Ты что, не девушка теперь что ли? У тебя вон задница зачётная и ноги, и на животе жира нет, и талия есть, и лицо красивое. Канеки всегда пытается меня подбодрить. Так и сейчас. Я качаю головой на его слова и утираю глаза. Но это бесполезно. Дайки ведь и девушки во мне не видит. — Он даже не замечает меня. — Потому что хватит одеваться как ребёнок. — Но эту одежду мне покупает мама, и она нормальная! — Вот это нормально? — он тыкает пальцем на мою пижаму. — Тебе семнадцать, а ты растянутую кофту с Пикачу таскаешь. — Но это ведь пижама. — А ты когда с парнем будешь спать, тоже пижаму натянешь? — Н-нет, — начинаю заикаться. Нет, с Канеки я могла поговорить, о чём хочешь, но о подобном разговор у нас впервые. Он тяжело вздыхает и уходит из комнаты, а через несколько секунд возвращается с тёмно-зеленой растянутой майкой в руках. Я недоуменно смотрю на своего брата. — Держи. Иди переодевайся и выходи. — Но это ведь твоя. — Верно, а теперь пошла переодела майку и вышла сюда, только без этой ужасной пижамы. Штаны тоже снимай. — Ш-штаны? — Господи, Сузуна, что я не видел там? — он раздраженно вздыхает. — У меня есть девушка и постоянный секс. Я уже видел всё. Тем более, ты моя сестра, я тебе когда-то купал, так что не начинай здесь. Я, красная как рак, хватаю майку и бегу в ванную. Кофта и штаны летят на корзину, и я, взглянув последний раз на своё худое тело, надеваю одежду брата. Ткань приятная и свободно висит на теле. И она чертовски мне идёт. Тяжело вздыхаю и открываю дверь. Брат как-то странно на меня смотрит. Я подхожу к нему и опускаю голову, не в силах посмотреть на него. Чёрт, как же мне стыдно. — Дурак этот Дайки, если не считает тебя сексуальной. Да ты самая красивая девушка во всей этой вселенной. И с этих пор спи в моей майке. Привыкай быть красивой везде и всегда. — Ты правда так считаешь? — тихо шепчу. — Правда, а теперь спи. Канеки ерошит мои волосы и, поцеловав в лоб, уходит из комнаты. Я снова смотрю на себя в зеркало. Я и правда красивая.