Дикая охота. Колесо.

И в доме ее – на окнах роса, И сквозь половицы трава растет. А птицы вьют гнезда в ее волосах, И так – уж который год… Старинная баллада «Лесная ведьма» Косые лучи солнца золотыми нитями просвечивались сквозь изумрудную листву. Высокая трава пестрела соцветиями всевозможных оттенков – от нежно-белого до небесно-синего. Птицы шумно перекрикивались где-то в чаще, и их веселый гомон разносился эхом среди высоких деревьев. Светлокосая Далея прижалась спиной к нагретому солнцем стволу и отдышалась, озорно оглядываясь по сторонам. Стебли щекотали босые ноги девочки и задевали подол платьица, мелкие камешки кололи пятки. Золотистые косы Далеи совсем растрепались – что же скажет мама? Но девочку это не заботило: сейчас ей нужно было понадежней спрятаться, чтобы ее не нашел Гарвод. Тисса наверняка уже где-то укрылась и сидит – старшую девочку всегда находили самой последней, так хорошо она пряталась. Далея затаила дыхание: был слышен лишь шорох листвы и трели птиц. Девочка сдула со лба непослушную прядку, оглядываясь по сторонам. Да, так далеко она еще не забредала – ну да что там, не страшно: в лесах Гарварны летом невозможно заблудиться. Иди себе в сторону, откуда солнышко катится по небосклону – и выйдешь прямиком к Фаулиру. Далея осмелилась выглянуть из своего укрытия – нет ли кого поблизости? Но ни Тиссы, ни Гарвода девочка не увидела. Близняшки Томми и Кайя выбыли из игры почти в самом начале, а капризная Лорка сама ушла, заявив, что ей надоело возиться с ними. Далея довольно зажмурилась. Как же хорошо в лесу! Дети не боялись ни волков, ни медведей, ни диких котов – почему-то в здешних лесах их не видели уже почти полвека, со времен Белой Смерти. Об этой жуткой поре Далее рассказывала бабушка, пережившая Белую Смерть – так жители деревни называли самую страшную зиму за последние несколько веков. С того самого времени все хищники словно вымерли. Косули, зайцы, даже лисы – этих в Гарварнских лесах было вдоволь. Правда, по ночам, из дальних уголков леса до деревни долетал тихий вой… Однако все были убеждены, что то - проделки ветра, воющего в печных трубах. Вдруг Далее послышался женский голос, как будто приближавшийся к ней. Девочка замерла: кто же это тут бродит? И не найдет ли этот кто-то ее укрытие? И вдруг это – сообщник Гарвода? Далея присела на корточки, вжав голову в плечи и продолжая прислушиваться. Голос звучал все громче, и вскоре девочка уже могла разобрать слова песни: - … Семь трав соберу, семь птиц призову - Летите по свету, к далеким краям. Коль имя я вам лишь одно назову, Ищите его – вот воля моя… Далея боролась с любопытством из последних сил. Женский голос был незнакомым - а еще красивым, и отчаянно хотелось посмотреть на его обладательницу. Между тем, женщина приближалась, а песенка превратилась в незатейливый, мелодичный напев без слов. Далея уже различала звук шагов и шорох стеблей, задевающих подол платья женщины. Девочка подкралась к высокому кустарнику, из-за которого и слышалось пение. За густыми зарослями виднелись силуэты согбенных ив, чьи зеленые косы мягко колыхались на ветру, а меж ними поблескивала гладь воды. Далея изумилась – она и не знала, что в чаще неподалеку от Фаулира есть лесное озеро. Девочка начала продираться сквозь кустарник и вскоре выбралась к пруду. Удивительная красота этого места заставила девочку замереть с широко раскрытыми глазенками. Маленькое озеро со всех сторон было окружено стеной из ив и высоких дубов с темными широкими листьями, чуть дальше виднелись лиственницы и стройные ели. Переплетения крон были такими густыми, что солнечный свет едва проникал сюда, и над прудом царил сумрак, какой есть лишь в самых дремучих уголках леса. У самых берегов цвели дикие лилии, в траве проглядывали желтые соцветия пижмы. Замшелые валуны у пруда напоминали почтенных старцев – Далее казалось, что к этим камням даже просто подойти нельзя без дозволения. На берегу у воды сидела женщина, что-то ищущая в траве. Длинные черные волосы ее были заплетены в толстую косу, небрежно перекинутую через плечо. Незнакомка продолжала тихонько напевать известную ей одной мелодию, а Далея внимательно разглядывала ее. Женщине было лет тридцать, может, чуть больше – так показалось девочке. Тонкие губы едва заметно шевелились, и иногда на лице ее мелькала отстраненная улыбка. Наконец женщина поднялась, держа в одной руке пучок какой-то травы, а в другой – маленький клинок. Высокая она, подумала Далея – но ей все взрослые казались высокими. Простая белая рубаха, заправленная в длинную темно-зеленую юбку, босые ноги, странные амулеты на груди – женщина явно не совершала прогулку откуда-нибудь из Вергории, соседнего города. Да и среди односельчан Далея не видела незнакомку. Неужели здесь живет? Девочка так увлеклась разглядыванием незнакомки, что совсем позабыла об осторожности. Женщина подняла голову и уставилась на Далею. Та поежилась – взгляд у незнакомки был недобрый, холодный. Темно-серые глаза смотрели внимательно и прямо, и от того становилось неуютно. - Ну и что ты тут забыла? Далея шумно засопела, опустив взгляд. Она вспомнила, как когда-то Тисса рассказывала о ведьме, живущей где-то в лесах близ Фаулира. А эта женщина была очень похожа на ведьму. - Чего молчишь? Язык проглотила? Далея помотала головой, но ответить не решилась. Женщина оглядела ее, усмехнулась и спросила уже более миролюбиво: - Как зовут хоть тебя, златовласка? Девочка робко подняла взгляд на черноволосую незнакомку: - Далея… госпожа. Женщина хохотнула: - Нашла госпожу, тоже мне. Ты зачем так далеко от деревни забрела, Далея? В лесу звери дикие водятся, опасно самой бродить. - А я не сама, я с Тиссой и Гарводом! А еще с нами Томми и Кайя были, и Лорка, но они ушли уже… И зверей тут нет, госпожа, это все знают – с самой Белой Смерти нет, - девочка немного расхрабрилась, с любопытством глядя на женщину. Та усмехнулась: - Нет зверей, как же… Слушаются они, вот и не показываются. - Кого слушаются? – Далея непонимающе взглянула на нее. Женщина не ответила. Спрятав в ножны на поясе клинок, она подняла с земли маленькое лукошко, в котором уже лежали разные травы, и бросила туда только что срезанный пучок. Далея неуклюже потопталась на месте и решилась задать волнующий ее вопрос: - А ты – ведьма? - Ведьма, - серьезно подтвердила та. Глаза Далеи удивленно расширились: - Самая настоящая? - Самая что ни на есть настоящая. - Ух… А можно я ребятам расскажу? - Рассказывай, - равнодушно пожала плечами женщина. - Тебе все равно никто не поверит. Далея собиралась возмутиться, однако где-то вдалеке вдруг послышался крик Гарвода – «Далеееейааааа»… Скоро к нему присоединился голос Тиссы. Женщина вновь усмехнулась: - Ищут тебя, похоже. Беги к друзьям. - Ага... Я приду еще! До свидания, госпожа ведьма! – малышка развернулась и бросилась обратно, через заросли кустарника – к залитой солнцем поляне и дальше, откуда она и прибежала. Пруд остался далеко позади, а голоса детей слышались все ближе. Наконец Далея выскочила на опушку, где стояли Тисса и Гарвод. - Ты где была, проказница?! Мы уже обыскались! – Тисса грозно смотрела на младшую сестру. - Тисса, Тисса, а знаешь, кого я видела? Ведьму! - Ведьму? – Гарвод, лопоухий долговязый мальчишка, рассмеялся. - Ну ты и выдумщица, Далея. Нет тут никаких ведьм. Идем домой, обедать пора давно. Девочка обиделась и всю дорогу до Фаулира пыталась доказать сестре и Гарводу, что ведьма была самой настоящей – она ведь сама так сказала! Дети посмеивались над младшей: наслушалась сказок, вот и придумала глупости всякие. Далея решила, что непременно еще попытается найти ведьму и приведет ее к ребятам. Жаль только, что даже имени ведьмы она не знает… Мара смотрела вслед девочке несколько мгновений, а потом фыркнула: и чего им дома не сидится? Носятся по лесу, оголтелые, шумят, травы топчут. А мелкая эта вообще далеко забрела – к пруду подобралась… Надо бы морок какой навести, чтобы было неповадно. Женщина взглянула в лукошко: все нужные травы она уже собрала. Еще было бы хорошо до северных угодий дойти, за полынью, но это нужно было утром. Нынче поздно уже. Мара перебросила тяжелую косу на спину и направилась вглубь леса. Темная зелень листвы укрывала ее от палящих солнечных лучей, под сенью ветвей чувствовалась легкая прохлада. Ведьма не выносила зной, поэтому старалась не бродить в окрестностях Фаулира – там лес был редкий, едва ли спрячешься от жары. Дом ведьмы был надежно спрятан и от солнца, и от посторонних взглядов: в самой чаще, под сенью высоких стволов раскидистых дубов и сумрачных тисов. Деревянный сруб был неприметен – ни дорожек, ни заборов вокруг не наблюдалось. Кудри берез и изумрудные косы ив смягчали мрачность этого места – к тому же, сквозь их узорную листву все-таки пробивался мягкий золотистый свет. Дом не походил на ведьмино логово, однако каждый путник, забредший сюда случайно, постарался бы обойти его стороной. За домом, в нескольких саженях от него, неспешно текла неширокая, спокойная речушка. Гарварнские леса были богаты реками, маленькими озерцами и стремительными ручейками. А еще – болотами. Раньше в них без вести пропадали люди, однако теперь никто не забредает в дальние уголки огромного леса. Кроме Мары, разумеется. Ведьма хорошо знала родной лес, поэтому часто гуляла в компании болотных огоньков – те легко проводили ее через опасные места и трясины. Да и сама ведьма безошибочно находила путь. Отворив тяжелую дверь, женщина вошла в дом. Здесь пахло лесным разнотравьем и деревом, сухим и теплым. Селяне верили, что ведьмы живут в хижинах, пропахших тленом; в доме Мары царили ароматы чабреца, дикой мяты, пижмы, ромашки – и множества других трав. Некоторые были знакомы каждому, о некоторых ведали лишь немногие. На стенах были развешены пучки и разнообразные травяные сборы, птичьи перья и рябиновые гроздья. Рабочее место ведьмы больше напоминало лавку травника: на широком столе стояли (или лежали) разнообразные скляночки, сосуды из глины и дерева, венчики, тут и там были разбросаны кусочки пергамента с мелкой вязью букв. И конечно, всюду на столе лежали травы. Однако в беспорядке ведьму нельзя было обвинить – все находилось в безупречном порядке, ингредиенты для отваров строго разложены по кучкам, на столе – ни единой крошки. Мара поставила на стол лукошко, а сама сладко потянулась. Здесь же стоял шкаф, где хранились уже готовые зелья и старые, толстые книги, раньше принадлежавшие ее матери. Ведьма трепетно относилась к фолиантам и буквально каждую пылинку с них сдувала – еще бы, сколько им веков! А какие бесценные знания хранились на пожелтевших от времени страницах, знала только сама Мара. У противоположной стены стояла огромная печь, обогревающая помещение в зимнее время. Для готовки пищи ведьма использовала очаг, рядом с которым находился второй стол – кухонный. В одном из плетеных кресел у стола мирно спала серая кошка, второе пустовало. Дальняя комната служила ведьме спальней. Здесь была лишь кровать да маленький стол близ нее с огарком свечи. Зато под потолком также висели пучки трав, маленькие деревянные пластинки со странными символами и гладко отполированные костяные плашки с такими же знаками. Под ногами шуршал плетенный тростниковый коврик, окно занавешивало легкое полотно. Возле дома ютился небольшой сарай – пристанище еще одного обитателя здешних мест. В нем жила безымянная козочка, купленная Марой несколько лет назад на вергорийской ярмарке. Козочка была тихой, спокойной и исправно давала молоко. Днем животное мирно паслось на окрестных лугах, а под вечер легко находило дорогу домой и неизменно возвращалось к ведьме. Еще – коза не норовила боднуть хозяйку каждый раз, когда та приходила в сарай; тем грешили ее предшественницы, а с нынешней повезло. Солнце начинало клониться к закату, и лес наполнился мягким рыжим светом. Блики закатных лучей сверкали на воде, путались в серебряных сетях паутин, растянутых на ветвях. Мара сидела на крыльце и бережно толкла в маленькой деревянной ступе сухие листочки омелы. Близился вечер – стало быть, скоро идти к зверям. Хищники всегда ждали слова Мары и не выбирались из своих нор, надежно укрытых далеко в лесу, не поприветствовав ее. Дружба их была давней. - Эй, хозяйка, мне бы молока, - из дома вышла серая кошка и села рядом с Марой. - Слышишь меня? Иль оглохла? Я требую еды. Только духи лесные знали, как же Мара проклинала тот день, когда в дом ее пожаловало это наглое животное. Еще больше женщина проклинала саму себя – за то, что в другой прекрасный день ей захотелось поглядеть, что произойдет, если ворожбой даровать зверю голос. С тех пор кошка умела разговаривать – а что хуже всего, животное никогда не замолкало. Кроме того, характер у зверька оказался тот еще. Мара грозилась вышвырнуть кошку вон, кошка ехидно щурилась и делала вид, что не слышит. Так и жили. Впрочем, иногда кошка вспоминала о том, кто же она на самом деле, и выполняла свои прямые обязанности: ловила мышей, подолгу спала и мурчала на коленях хозяйки. В такие моменты Мара умильно наблюдала за зверем… пока та снова не начинала говорить. - Поди мышь поймай, Ширра. Видишь же, я делом занята. - Я что, обычная дворовая кошка, чтоб мышей ловить?! – сощурилась Ширра. - Да. По крайней мере, когда жрать больше нечего. Ширра недовольно мотнула пушистым хвостом: - Ишь ты, непреклонная какая. А между тем, я дом охраняю, от незваных гостей берегу – и никакой благодарности от тебя нет. Только ворчишь, как старуха, да травы свои без устали толчешь. Зачем тебе столько? - В Вергорию отнесу, местный знахарь платит хорошо за них - и отвары. Никто из тамошних жителей не полезет в чащобу ради одного цветка альверки, который и цветет-то лишь в новолуние… А на ней знаешь сколько зелий травники варят? - Понятия не имею, - кошка потянулась и зевнула, блеснув белоснежными острыми клыками. - Сдалась мне твоя альверка… Ну Ма-а-а-ра-а-а-а. Я же знаю, там на печи кринка с молоком! Что тебе стоит налить мне блюдечко? Я же бадью не прошу… Ведьма вздохнула, отставила ступку и вошла в дом. Довольная кошка проследовала за ней, высоко задрав хвост. Мара подошла к печи, где в самом углу стояла глиняная посуда, а у стены – заветная кринка. Женщина взяла глубокое блюдце и наполнила его молоком. Главным достоинством Ширры было то, что кошка никогда ничего не брала без спросу. Пока не выпросит – не отстанет, но тайно ничего не возьмет. Мара поставила блюдце на пол. Кошка с жадностью припала к нему, лакая густое молоко и урча от удовольствия. Ведьма усмехнулась. Хороший зверь, хоть и вредный… А между тем сумерки уже обнимали узорные ветви и спускались все ниже к земле. Высоко в небе показались бледные, едва заметные звезды – ничего, к ночи разгорятся. Скоро и лунный серп разрежет черный шелк ночного неба. Вот тогда и наступит время чудес. Женщина расплела тяжелую косу, встряхнув копной густых черных волос. Взяв деревянный гребень, Мара опустилась в кресло и принялась расчесывать мягкие пряди. Кошка, вдоволь напившись молока, вспрыгнула на колени ведьмы и свернулась теплым клубком. - Ты чего развалилась? – беззлобно поинтересовалась Мара. - Я же уйду скоро. - Но пока же не ушла, - сонно ответила Ширра, прикрыв янтарно-желтые глаза. Ведьма хмыкнула – и то верно. Откинувшись на спинку кресла, она лениво поглаживала мягкую шерсть дремлющей кошки и тихо напевала что-то безо всякой мысли. Когда темнота в комнате сгустилась, спрятав очертания предметов, Мара взглянула на одинокую свечу, стоящую на столе, и сосредоточилась. Мир мгновенно рассыпался мелким крошевом, сотней цветов и оттенков, и в этой круговерти она тут же нашла один: пронзительно-золотой, с алыми отблесками. Женщина легко потянула за эту ниточку энергии, и через несколько секунд фитилек задымился, а вскоре на его кончике заплясал лепесток пламени. Тусклый свет разлился по комнате, разогнав мрак по углам. Скоро уже… Скоро. Ближе к полуночи ведьма покинула дом, оставив мирно дремлющую кошку в кресле. Та даже не проснулась, когда хозяйка перекладывала ее со своих колен на плетеную поверхность кресла. Теплый ночной воздух ворвался в приоткрытую дверь, заметался легким ветерком по комнате и растворился в аромате сухих трав. Луна роняла холодный свет на спящий мир. Точнее, просыпающийся: лес оживал ночью, меняясь, превращаясь в мир тайн и запутанных тропинок. Под босой ногой ведьмы трава, согнувшись, в следующий миг распрямлялась, вновь вытягиваясь, не сминаясь. Ветер мягко колыхал распущенные волосы женщины, серебристые лучи луны вплетались в длинные пряди волшебными нитями. И звезды на небе мерцали драгоценными камнями… В глубине леса тут и там мелькали крохотные сполохи голубоватого сияния – то ли светлячки, то ли болотные огоньки, выбравшиеся из своих трясин. На паутинах сверкала хрустальным бисером роса, где-то в глуши перекрикивались ночные птицы. Было тихо - и время густо наполнилось этой тишью. Мара остановилась на небольшой полянке, расчерченной тенями деревьев. Она замерла, раскинув руки в стороны, и закрыла глаза, успокаивая дыхание и здороваясь со всем, чему не находилось имен на языке человека. И ответом на ее зов в кронах деревьев поднялся ветер… Не северный, не южный – иной. Ветер пах проснувшейся силой, волей и свободой. Он собирался на кончиках пальцев, обвивал ей запястья, руки и проникал под кожу. А затем все стихло. Лишь Мара, так и замершая с закрытыми глазами, слышала не слухом, но телом всем, как во всех уголках Гарварнского леса просыпаются ночные охотники. Скоро они придут сюда. Волки всегда приходили к ней. Вскоре на поляне возник из темноты огромный волк. Он не мигая смотрел на ведьму – беззащитную, безоружную, а затем побрел к ней, ловя зрачками лунный свет. Мара присела рядом с ним, и зверь тяжелой головой прижался к ее лбу, будто бы шутливо бодаясь – так, словно они были старыми приятелями. Впрочем, так оно и было. - Веди стаю, брат. Ваше время пришло, до утра – лес в вашей власти. Волк внимательно взглянул на ведьму. Женщина развернулась и неспешно побрела дальше, к восточным болотам. Хищник проводил ее взглядом, а затем поднял морду к луне. Протяжный вой эхом отозвался среди деревьев, проник в самые дальние волчьи логова. Просыпайтесь, братья и сестры. До рассвета – охота… Луна скользила хрустальным светом по шершавой коре, пестрящей лишайниками и мхами, на изумрудном бархате которых блестела роса. Свежесть наполнила все тело, и ночной лес раскрывался во всем своем великолепии. В синеватом сумраке можно было утонуть, словно в глубоком омуте – и Мара с головой ныряла в этот омут. Ночью все цвета становились гуще, сочнее, ночью все обретало иные очертания и совершенно странные свойства: ветви превращались в тонкие руки, цветы – в упавшие на землю звезды, камни – в силуэты затаившихся неведомых чудищ. А из-под влажных корней, просыпаясь, появлялись крохотные клубочки света, оберегающие темный лес. Ведьма с самого детства любила убегать следом за болотными искрами далеко в чащобы, и сейчас они радостно льнули к ее рукам, поднимаясь из густой травы навстречу давней приятельнице. Если бы у них были имена – она могла бы назвать каждого, самого древнего и только рожденного. Мара шла следом за веселой сворой болотных огоньков. Те доверчиво подлетали к ней, путались в волосах, садились на плечи. Некоторые из них взвивались высоко вверх и терялись среди звездных искр, другие растворялись в сумраке, а затем вновь возникали из ниоткуда. Отовсюду доносился шепот, слышный лишь ведьме. Женщина слушала голоса духов, чьи глаза мерцали в темноте, за густой завесой листвы. Они наблюдали за ней, глядя сквозь ее кожу. В самую ее суть. Тихое постукивание, перешептывания, странный шелест и эти взгляды были вечными спутниками Мары во время ее ночных прогулок. Чем ближе женщина подходила к болотам, тем ощутимее было присутствие чего-то бестелесного, но живого. Древнего. Сильного. На восточных болотах всегда царил туман. Густая дымка поднималась от темной воды и заросших болотными травами кочек. В туманах резвились огоньки – их эфемерный свет преломлялся, мерцая всеми оттенками синего, голубого, серебряного и бледно-золотого. Они таяли в седых витках призрачной дымки, оставляя после себя едва заметное свечение. Ведьма каждый раз заворожено следила за их колдовским танцем и наслаждалась царящей здесь атмосферой. Она привычно присела на поваленный ствол, поросший мхом. Сквозь гнилую древесину кое-где уже пробивались острые нити травы, нежные звездочки белозоров и тонкие стебли болотных фиалок. Ведьма прикрыла глаза, позволив себе стать частью тумана, почувствовать каждый листок, каждое бьющееся сердце, каждую ветвь. Она была всем лесом. Женщина вышла из оцепенения, когда туман опустился ниже к земле и стал прозрачней. Стало быть, до рассвета осталось не более двух часов… Мара вгляделась в темноту за узором ветвей и листьев. Человек, если бы ему вздумалось гулять на болотах в этот час, смог увидеть бы лишь перекрестья веток… а если и увидел что-то еще, принял бы все за игру теней и тумана. Мара же смотрела прямо в глаза одному из здешних духов. Люди звали их болотной нечистью, хоть и считали, что живут они лишь в легендах… Ведьма знала, что в ветвях прячется иль-вэане – «сокрытая в туманах», как ее звали ведуны. Дух наблюдал за ней из-за кружев листвы. Иль-вэане не двигалась, даже не дышала. Тень падала на лик духа, искажая его и делая тонкие черты нечеловеческого лица еще более странным, едва ли не зловещими. Иль-вэане словно состояла из острых углов и размытых контуров – и только огромные глаза, отсвечивающие призрачным светом, вспыхивали в темноте. Ни зрачков, ни радужек – лишь глубокие колодцы бледного тумана, звезд и серебряного сумрака. Существо придерживало ветви длинными, тонкими пальцами с острыми когтями. Мара чувствовала нечто, отдаленно напоминавшее угрозу. Еще бы – даже ведьмы редко осмеливаются заходить во владения болотных духов, это все знают. Особенно ночью. Где-то вдали крикнула птица. Иль-вэане блеснула глазами и исчезла – как будто и не было ее. Мара не боялась духов, обитающих здесь: да и они никогда не желали ей зла. Однако «сокрытые в туманах» славились тем, что любили пугать все живое. Изредка болотные духи морочили головы путникам, случайно забредшим в их владения, и заводили незваных гостей в трясину. Но ведьме нечего было бояться. Вновь послышалось это легкое постукивание – словно деревянные пластинки легонько бились друг о друга, качаясь на теплом ветру. Мара знала: так переговариваются меж собой «сокрытые в туманах», когда не хотят, чтоб их понимали другие существа. У каждого рода духов был свой язык звуков – иль-вэане тихо постукивали костяшками пальцев по древесным стволам, кельди мелодично, совсем по-птичьи свистели, хеледы издавали звук, похожий на шелест ветра в кронах… Человек не сумел бы различить их среди веселого гомона птиц и лесных шорохов, а понять, о чем они говорят – и подавно. Мара тоже не понимала, однако духи Гарварнского леса, древние и мудрые, легко подстраивались под нее и общались с ней исключительно на родном ее наречии. Или на языке видений. Это было самое чудесное общение – абсолютно безмолвное, наполненное яркими вспышками в сознании. Мара открывала свой разум дружественному существу, и мир вокруг тут же размывался, а на смену ему в голове возникали образы и видения. Духи тонко ощущали мир и самих себя в нем; они чувствовали ведьму, как чувствовали друг друга, поэтому охотно рисовали перед ее мысленным взором все, что только можно представить. Их радость виделась Маре солнечными зайчиками, прыгающими на искристой речной ряби, их печаль казалась сизым туманом над сумеречными холмами. Смех их на языке видений был звоном капели. Страх – ледяным ветром над черным сухостоем, цепкими ветвями впивающимся в небо. Иногда эти образы так быстро менялись, что ведьма не успевала уловить их суть, да и это было сложно: язык видений утомлял – порой Мара не могла отыскать подходящий образ, и приходилось долго выстраивать цепочку из обрывочных картинок. Но ей искренне нравилось беседовать так с обитателями лесов Гарварны. В этом была какая-то удивительная, естественная красота. Стоило только прикрыть ресницы и любоваться тем, как под веками расцветают образы, а за этими яркими вспышками ощущается древняя душа, веками оберегающая этот мир. Не все образы завораживали и поражали красотой. Мара не раз слышала о древнейших духах, давно сгинувших во тьме веков – светлые духи рассказывали ей, как в далекие времена жуткие видения, насылаемые их темными собратьями, сводили с ума целые города. Образ мог причинить невыносимую боль точно так же, как яд или меч. К счастью, боги миловали, и на своем веку ведьма ни разу не встретила духа, который бы попытался навредить ей так – чаще они либо дружелюбно отвечали ей, либо просто закрывались и прятались, не желая общаться. Поэтому Мара даже вообразить не могла, каким должен быть образ темного духа. Стук повторился, и Мара снова ощутила на себе тяжелый взгляд иль-вэане. Женщина тихонько хмыкнула: болотные духи любили поиграть. Вот и сейчас «сокрытая в туманах» пыталась припугнуть ее, появляясь и исчезая меж теней. Ведьма следила за духом, не отрывая взгляда – даже в темноте она видела глаза иль-вэане, дымчатые и жуткие. Я не боюсь тебя. Образ покоя и защищенности, мелькнувший в голове ведьмы, устремился к духу. Минуту стояла пронзительная тишина – а затем иль-вэане, туманная и ломанная, вышла из-под сени ветвей. Илеванна знает, ведьма. Насмешка, походящая на презрение. Болотным духам нравилось то, как их нарекли люди – правда, они упорно коверкали колдовское название и во время разговоров с Марой звали себя «илеванна». Зачем ты пришла сегодня, ведьма? Любопытство – проклевывающийся из-под земли тоненький кружевной усик папоротниковой ветви, тянущийся к солнцу. Мара улыбнулась образу: красиво. Она уже научилась разгадывать даже сложные многоуровневые видения – к тому же, за самим образом всегда стояло яркое ощущение чувства, которое дух вкладывал в безмолвное свое слово. Это напоминало игру света и тени, придавало объем и глубину – и позволяло понять духа. Нужно было только смотреть и слушать. Слушать. Дух, мягко перепрыгивая на кочку поближе, неестественно склонил голову набок, все так же не мигая и глядя неотрывно в глаза Маре. Ведьма без усилий выдержала ее жуткий взгляд – игра все еще продолжалась. Иль-вэане принадлежали к роду человекоподобных духов, поэтому в былые времена их иногда принимали за покойниц, восставших из гиблых топей. Они походили друг на друга, практически одинаковые в сути своей и в облике – но различить их можно было по сиянию глаз, ореолу, окутывающему их тела и видимому только колдовскому зрению, и по запаху. Эта пахла осенним сладковатым ароматом палых листьев – значит, в мир она явилась в золотую пору. Над гладким черепом иль-вэане облаком вился туман, распадающийся словно легкие прядки волос. Острые черты лица и тела, резкие и угловатые, почему-то завораживали Мару – несмотря на всю свою неестественность и несхожесть с обычной смертной женщиной, болотные духи все были грациозными, словно дикие кошки. И жутко опасными. Мара в который раз скользнула взглядом по длинным тонким пальцам с острыми, почти птичьими когтями – иль-вэане могла бы распороть ведьму от глотки до низа живота. Однако Мара знала: бояться их не нужно - и нельзя. Медленно, словно во сне, иль-вэане склонила голову к другому плечу, и ее губы раздвинулись в зловещей ухмылке. Под тонкими сероватыми устами блеснули длинные острые клыки. Глаза без зрачков втягивали в бездну глазниц все блики и отсветы луны. Что ведьма хочет слушать? Вопрос пришел без образа – внутри всего тела Мары разлился шипящий, нечеловеческий голос иль-вэане, дробящийся и раскалывающийся эхом. Голос был и женским, и мужским, и детским, и старческим – но притом странно-красивым. В нем звучал отголосок далекой небыли, забытой древности, горечи и сладости. Мара любила голоса духов: в них пронзительно переплетались жизнь и смерть. Твой мир. Тебя. Образ получился немного неуклюжим, расплывчатым – болота, затянутые туманами, укрытая травами дорога, а следом – громадные глаза иль-вэане, в которых таяли минуты и века. Подумав, Мара направила к духу видение смены времен года, подкрепив его ощущением жизни. Ведьма не сомневалась, что «сокрытая в туманах» прочтет все верно, но в который раз мысленно пожурила себя: нужно проводить больше времени, совершенствуя язык видений. Многое, несмотря на десятки лет общения с гарварнскими духами, давалось ей с трудом. Иль-вэане опустилась на кочку, совершенно по-человечески подтянув колени к груди и обвивая их тонкими руками. В глазах ее разливалась пустота и вечность. Мара ощущала ее очень остро – хотелось еще острее. Илеванна помнит Бессмертного. Ведьма ощутила, как по телу пробежала дрожь, и тихо улыбнулась – Бессмертный, отец всех живущих когда-либо духов, был и ее богом. Его сила пронизывала все живое, Он был во всех энергиях, к которым она прикасалась, Он наполнял собою огонь, воды, травы и ветра. Он и был сутью всего в мире. Бессмертный дал жизнь илеванне. Илеванна была в пустоте. Крохотная звездочка, зависшая в непроглядной темноте, искорка сияния, недвижимая и звенящая тишиной. Бессмертный дал илеванне мир. Глубокое озеро, до краев заполненное молочным туманом – и та самая звездочка, тонущая в нем. Громадное дерево, под тяжелым корнем которого распускается хрупкая фиалка. Болотный огонек, сонно выныривающий из перепутанной сети росных трав и колеблющийся в воздухе так, словно озирался по сторонам. Мара любовалась ее рассказом. Образы перетекали так плавно, словно ручеек, огибающий гладкие камни. Иль-вэане не шевелилась, даже не дышала, и в бледном лунном сиянии сама казалась видением. Только протяни ладонь, дотронься – и она растает, ускользнет из-под пальцев, как дым. Сейчас вокруг них расплескался покой, такой глубокий и незыблемый, что Маре казалось, будто она сама стала древней, вечной. Образы все мелькали перед глазами, и за всей их яркой круговертью ведьма ощущала лишь одно: присутствие своего бога, его мощную, твердую силу. Когда последнее видение размылось и отступило куда-то в темноту, Мара очнулась. Ощущение собственного тела было непривычным – впрочем, так всегда бывало, что удивляться-то. Иль-вэане, сидящая все так же неподвижно, смотрела на ведьму, и в тумане ее глаз Мара видела угасающие звезды. Я хочу уйти в сон, ведьма. Луна, в предрассветной дымке опускающаяся на мягкую перину облаков и кутающаяся в нее. Мара кивнула, направляя к духу поток тепла и благодарности. Иль-вэане приняла его легко и поднялась с кочки, отступая назад. Болотные духи никогда не поворачивались спиной, и «сокрытая в туманах» шла, не отрывая взгляда от лица ведьмы. Приходи к илеванне еще, ведьма. Илеванна расскажет много. Приду, древняя. Иль-вэане изогнула уста в улыбке, больше похожей на оскал, и исчезла во тьме. Ведьма вдохнула поглубже прохладный сладковатый воздух, прикрывая глаза. На душе было радостно – она нашла среди духов еще одного собеседника, который мог бы помочь ей научиться лучше управляться с видениями. Иль-вэане были одними из древнейших духов и многое могли поведать. Ночь шла к исходу. Мара легко спрыгнула на усеянную росой траву – нужно было возвращаться к избе. Болотные огоньки проводили женщину до самой границы меж лесом и топями, а затем растворились в предрассветном тумане. В воздухе Мара чувствовала запах влажной земли и листвы, запах свежей крови, запах диких зверей. Волки в Гарварнском лесу охотились лишь после полуночи, когда Мара позволяла им выйти из логов. Звери слушали слово колдуньи, приняв ее с тех самых пор, как она, покинув былую жизнь после Белой Смерти, осиротевшим ребенком пришла к летнему дому, куда они прежде уходили с матерью от весны до осени, пришла к лесу - чтобы стать его частью. Когда ведьма вернулась к своему дому, ночной сумрак уже скрылся за горизонтом. Женщина развернулась спиной к избе, оглядывая лес. Она вновь стала всем – землей, стрелами травы, ветвями, птицами и животными. По жилам ее текла кровь сотен живых существ, в груди в едином ритме бились сердца. Множество сердец. Волки возвращались в свои обители – Мара чувствовала, как мягкая трава путается под мощными лапами, а на клыках горчит пряный вкус крови. Охота удалась на славу. Ведьма вошла в дом. Свеча давно догорела, и теперь в комнате царил сладковатый запах воска и дыма, смешанный с ароматом трав. Ветер колыхнул дощечки и плашки под потолком, заставив их отозваться тихим мелодичным стуком. Кто бы мог подумать, что дерево и кость могут петь… Кошка все так же спала, свернувшись клубочком в кресле. Мара тихо прошла в служившую спальней комнату. Ведьма всегда возвращалась под утро, вдоволь нагулявшись в ночном лесу – много времени для сна ей и не нужно было. Нескольких часов в сутки вполне хватало для того, чтоб восстановить силы. Колдунья засыпала в тот дивный час, когда солнце еще спит в своих чертогах, но ночь уже сняла темное покрывало с подлунного мира – а просыпалась, когда золотое небесное светило вставало из-за горизонта. Ширра, постоянно наблюдающая это, фыркала и открыто считала хозяйку умалишенной. Когда Мара провалилась в темный бархат сна без снов, мир еще был спрятан в серой дымке. Даже теплые летние ночи к утру становятся прохладными, и одинокому путнику поневоле приходится зябко ежиться. Тяжелые капли росы на траве холодными иголочками впиваются в кожу – нечего в такую рань разгуливать в лесах! Но каждое утро здесь прекрасно. В небе появляются первые птицы, и над миром звенит трель – сначала одна, затем вторая, потом еще и еще… А вскоре на востоке разгорается розовая полоса. По самой ее кромке змеится золотой лентой луч света, и из-за горизонта показывается сияющий бок солнца. Небо светлеет, меняя темно-синюю мантию со звездными блестками на легкий шелк самых разных цветов. Белые перья облаков плавно скользят над сонной землей, ночные цветы прячут свои тонкие лепестки в густых травах – им тоже пора спать. В волчьих норах под корнями столетних дубов засыпают маленькие слепые щенки под теплыми боками матерей… Солнечный свет разливается над Гарварнским лесом, пропуская тончайшие золотые нити сквозь листву. Начинается новый день.