Дикая охота. Колесо.

Лето было пряным, сладким, пьянящим и смеющимся. В лесах Гарварны ближе к осени все живое становилось каким-то особым, золотистым – и словно тяжелым, наполненным до края диким медом. На кустарниках наливались соком крупные ягоды дикой малины, в орешниках стоял невообразимый гвалт – целые стаи шумных птиц облепляли деревья, чтоб поживиться нежными ядрышками. Мара усмехнулась, глядя на россыпь пустых скорлупок, виднеющуюся всюду в траве под орехами. Это в селах жители отовсюду гнали прожорливых скворцов, чтоб пташки не портили весь урожай. В лесу же им было раздолье. Скоро придет осень – самая красивая пора в Гарварнском лесу. Неведомый мастер золотил землю и выпутывал из сетей паутин тончайшие ниточки – они развевались на ветру, мерцая серебром под осенним солнцем. Деревья одевались в багрянец, бронзу, золото, а вековые сосны и сумрачные ели оттеняли их, как грубый мех оттеняет нежный шелк. На темной глади гарварнских прудов обрывками пергамента лежали палые листья. А этот густой, пряный, ни с чем не сравнимый запах осеннего леса… Мара зажмурилась: она очень ждала осени. В особенности – Ночи Сна. В эту ночь весь лес преображался. Духи засыпали на всю зиму именно в Ночь Сна, и с рассветом на Гарварнский лес опускалась такая тишь, такой покой, что первые годы Мара побаивалась этого ощущения пустоты вокруг. Однако потом она поняла: духи соединялись с Бессмертным. И это было вовсе не страшно. Самые младшие, болотные огоньки, просто засыпали в мягкой земле. В Ночь Сна лес мерцал: искорки вырывались из-под корней, возникали из осенних туманов, взвивались вверх, сталкиваясь друг с другом с едва слышимым мелодичным звоном и от этого вспыхивая еще ярче. Они резвились, словно дети, готовясь к долгому сну. Однажды Мара видела, как совсем молодой волк скакал по поляне, а вокруг него вились болотные огоньки, играясь с ним. Ведьма хохотала, глядя, как зверь подпрыгивает, пытаясь ухватить клыками сияющий сполох, валится на траву и начинает кататься по земле, довольно ворча, а целая стая искорок кружит над ним. Она и сейчас улыбалась, вспоминая свое ощущение, идущее от волка: счастье. Так огоньки прощались с лесом до самой весны – и в том прощании не было печали. Они все равно знали, что как только ледяная звезда Ярис исчезнет за горизонтом, Бессмертный разбудит их. Нарезвившись вдоволь, все огоньки, словно повинуясь неслышному зову, взмывали вверх – а затем стремительно падали вниз и проваливались куда-то в теплые недра матери-земли, и еще несколько секунд слышалась их прощальная, звенящая серебряными колокольчиками, песнь. Да над землей таяло призрачное мерцание. Со старшими духами все было иначе. Мара вдохнула полной грудью – пока еще до осени оставалось несколько рассветов. Нужно насладиться тем, что есть ныне. Ветер, теплый и ласковый, доверчиво прикоснулся к ее волосам, пропуская сквозь пальцы тяжелые пряди. Он обвил шею прозрачной лентой, принес аромат полыни и сухой травы. Женщина отвела назад руки, словно крылья и счастливо зажмурилась – Дом ее был здесь, в диком лесу, и сама она была Домом. - Ты все не старишься, ведьма. Женщина открыла глаза и обернулась. На опушке, прислонившись к дереву, стояла молодая девушка, тоненькая, словно березка. Пепельно-серые прядки, коротко остриженные и перепутанные, едва прикрывали уши, черные глаза резко выделялись на бледном лице с прямым острым носом и высокими скулами. Мара изогнула бровь: - И какие же ветра занесли тебя сюда, Хранительница Рощи? Девушка хохотнула, откидывая со лба мешающую челку: - Вот так ты приветствуешь новую госпожу Гэллота и свою старую знакомую, Мара? - А как еще приветствовать – поклоны тебе до самой земли бить? – ведьма все же не смогла сдержать улыбки и подошла поближе к девушке. - Здравствуй, Арна. Та же в ответ приблизилась к женщине и сдавила ее плечи в крепких объятиях. - Здравствуй, ведьма. Ты все так же обнимаешь ветра, как я погляжу. - Что еще остается? – Мара оглядела девушку. - Ты же с дороги, видать. Идем, напою тебя чаем – заодно расскажешь, какими судьбами здесь. Они направились к юго-западным угодьям, где под сенью деревьев прятался домик ведьмы. Ветер, путаясь в листве, несся следом за ними – не часто в мрачном Гарварнском лесу можно увидеть дриаду. Арнаэра жила за десятки верст отсюда, в Вечной Роще, обители всех дриад. Когда-то давным-давно, будучи еще совсем юной, она вместе с матерью бывала в Вергории, городе близ Гарварнского леса – там-то они и повстречались с Марой. Ведьма принесла старому вергорийскому травнику целый ворох трав для отваров и уже спешила в родной лес, когда на тракте заметила дриад. Путь им предстоял долгий, через весь лес, потому Мара любезно предложила им свою помощь и провела их до самого дальнего уголка, откуда начиналась дорога к Вечной Роще. Когда они прощались, Арна была тощей, неуклюжей девчонкой с торчащими во все стороны прядками волос, больше похожими на перышки. Ведьма хорошо помнила, как крепко обняла ее Арнаэра, и как сияли ее глаза. И помнила, как сама повесила на шею маленькой дриады крохотный самоцветный камушек, найденный ею на дне ручейка много лет назад. Сейчас этот камушек мелькал за воротом серой рубахи. Арна выросла и перестала походить на птенца – скорее уж стала молодой птицей. Каждое ее движение полнилось молодостью, силой, ощущением жизни. На нее можно было смотреть и пить это чувство глотками. Мара незаметно улыбнулась: она никогда не забывала эту девочку. На память о ней у ведьмы тоже кое-что осталось. Гэллот, сердце Вечной Рощи, царства дриад. Хранительницы Рощи стерегли свою столицу, оберегая ее от чужаков. Даже жительницы ближайших общих селений – вроде Мириласса или Кворнеля – не имели права заявиться в город без предупреждения. А людям путь в Гэллот и подавно заказан: лишь пленники удостаивались чести созерцать красоту сердца Рощи изнутри. Да и то, с первыми лучами солнца они навеки уносили впечатления от увиденного с собой за Грань. Дриады не нападали на простых путников и на торговые караваны, однако разбойничество в их владениях каралось смертью. Однажды Мара бывала в Гэллоте – не как пленница, но как гостья. Немногим удавалось заслужить такое доверие, чтобы сама повелительница пригласила во дворец. Однако кто же знал, что ей доведется сопровождать дочь повелительницы и ее внучку через лес… Расставаясь, Хранительница Рощи была настолько благодарна ведьме, что пригласила ее в Гэллот. Через несколько недель Мара пришла к повелительнице. Гэллот был дивным местом. Деревья здесь верхушками едва ли не задевали облака, а под ногами пружинил мягкий мох. Мара никогда не видела такой природы, даже в родном лесу – казалось, будто все в Гэллоте дышит и живет, каждое деревце и каждый листик. Высокие древа с белыми гладкими стволами и бледно-зеленой листвой служили домами для дриад - и не только: в этих древах на свет появлялись и сами дриады, и странные дома росли вместе с ними. Гэллот был старым городом, а потому новые древа-дома вырастали на его окраинах, а старые давно стали общими и не принадлежали одной дриаде. Арна, встречающая тогда Мару, объяснила ведьме, по какому принципу эти дома «строились». Нижний уровень находился у самой земли – здесь жили дриады-работницы. Их не обучали грамоте, они не владели магическим даром и не принадлежали к числу защитниц. Они выращивали овощи и зерно, расчищая землю ото мха, пекли легкий и мягкий как пух дриадский хлеб, шили одежду. На их труде держалось благосостояние Гэллота. Выше, над первым ярусом ветвей, располагались дома лучниц. Здесь же находились воздушные тренировочные поля – меж веток постоянно доносился свист стрел, пронзающих мишени, и возбужденный гомон юных дриад, оттачивавших свое мастерство. Еще выше раскинулись дома жриц и волшебниц – первые врачевали, наблюдали за древами-домами и толковали видения, вторые помогали там, где первые были бессильны. Жили они в гармонии, лишь иногда споря о том, что на самом деле важнее - сила крови или сила знания. Обычно такие ссоры пресекались повелительницей, а затем перетекали в дружеские попойки. После них гармония восстанавливалась: ничто так не сближало дриад, как общее похмелье – пьянки хоть и случались редко, но метко, как говорила сама Арна. Наконец на четвертом уровне располагался дворец повелительницы. Мара хорошо помнила, как застыла в восхищении, разглядывая город дриад снизу, с земли. Дома находились внутри громадных стволов – и они не были выдолблены: казалось, что дом является частью древа. Никаких дверей не наблюдалось: входы прикрывались завесами живых лоз, чьи листья переплетались между собой причудливым узором. Между крепкими ветвями были перекинуты веревочные мостики, увитые теми же лозами. И это все стремилось вверх – дома, мостики и лесенки терялись среди серебристой листвы. Дворец повелительницы представлял собой удивительное зрелище. Больше всего он напоминал бело-зеленый кокон со стрельчатыми арками-входами. На четвертом ярусе со всех сторон к центральному дереву тянулись мосты. Дворец находился в сердце Гэллота в кроне гигантского древа. Ветви и лозы переплетались, образуя воздушные стены; белые арки, увитые плющом, приглашали войти внутрь. Залы и комнаты дворца соединялись между собой широкими ветвями, и, если бы не провожатая, Мара сразу же заблудилась бы в воздушных лабиринтах. В главном зале пели птицы, сквозь листву пробивалось солнце. В самом центре зала белые тонкие ветви сплетались в трон, на котором восседала повелительница. Ведьма никогда не забудет эту величественную, хоть и маленькую женщину. Все дриады были тонкокостными и невысокими – самая рослая из них едва бы достала макушкой до груди Мары. Однако колдунья, видя перед собой миниатюрную повелительницу, чувствовала, что в ее крохотных ладонях кроется огромная сила. В легких пепельных прядях волос, казавшихся тончайшими нитями паутины, вилась ярко-зеленой лентой неувядающая лоза. Черные глаза повелительницы втягивали в себя блики и изумрудные искры. Ведьма могла лишь догадываться, сколько же лет было за ее плечами – дриада выглядела едва ли старше самой Мары. Она провела в Гэллоте несколько славных дней, но надолго задерживаться не стала – чем дольше она находилась вдали от родного леса, тем глубже ощущала тяжелую тоску, обнимающую за плечи. Гарварна словно звала ее назад – и женщина простилась с дриадами, с легким сердцем покидая город белых древ. На память о той встрече у ведьмы остался амулет – кусочек застывшей смолы. Его она носила вместе с прочими, не снимая. Всякий раз, прикасаясь к связке амулетов, женщина вспоминала прекрасную повелительницу Гэллота и ее внучку, смешную девочку Арнаэру – которая теперь, спустя годы, сама стала владычицей Вечной Рощи. Дом встретил их светом и запахом яблочного отвара, который Мара варила еще утром. Ширры не было – видимо, кошка умчалась куда-то в лес: как ни крути, жила-то она с лесной ведьмой, потому и сама частенько бродила в укромных тенистых уголках. Арнаэра опустилась в плетенное кресло, устало вытягивая тонкие ноги и прикрывая глаза. - Как же славно… Я совсем измаялась в дороге – а до Варалона мне еще невесть сколько. Будет хорошо, если где-то в приграничных городках найдется ведун - может, переправит хоть. - Что ты забыла там? И давно ли в твои руки легла Лоза? – Мара поставила перед дриадой глиняную кружку, от которой поднимался прозрачный пар, ароматный и закручивающийся спиралями и витками. - И года еще не прошло. Меня готовили к тому, но все равно многому приходится учиться прямо сейчас. Что до Варалона - заключать торговый союз, - та поморщилась, словно от зубной боли. - Я и не думала, Мара, что власть может так утомлять. Вертишься, все думаешь, как лучше сделать, стараешься - а дел меньше не становится. Гадость да и только. - Смотря что ты понимаешь под властью, - женщина подняла на Арну глаза. - Можно править жесткой рукой, подчиняя все своей воле, а можно направлять – так, как Бессмертный направляет реку меж холмов, не мешая ей, но и не позволяя воде затопить прибрежные поселения. - Ишь как говоришь хорошо, тебя бы мне в советники – я бы поглядела, как ты все решила, - буркнула Арнаэра. - Извини уж. Мое место здесь, с лесом. - Да, попробуй вынь тебя отсюда, дикая женщина, - Арна серебристо рассмеялась. Мара хмыкнула, глядя на нее. Мир всегда стремился вперед, заставляя меняться, расти, выковывая и обращая мягкое - в жесткое. От года к году деревья становились все выше, города – все гуще, а дети – все старше. Только духи не старились. И Мара с ними. Бессмертный щедро одарил своих детей ощущением жизни – и в чашу добавил капельку горечи. Она видела, как медленно угасают даже самые яркие сердца. Не все, конечно – да и в каждом это сияние жило до того, как вечный бог забирал дух обратно в пустоту, а тело обнимала земля. Но тусклое их мерцание было таким слабым, что не могло разогнать тень, по пятам идущую за ними. Арна была одной из таких путников, и многое Мара отдала бы за то, чтобы увидеть, как пробуждается в ней та юная жажда пути, поиск солнца под собственной кожей. Но все лежало в руках великого бога – никак не в ее ладонях. Она хранила лишь то, что могла сохранить, не более и не менее. Они говорили до тех пор, пока золотой солнечный диск не прошел половину своего пути. Вспоминали былое, смеялись – Арнаэра рассказывала, что произошло в Роще за эти годы. Как она стала повелительницей, когда бабушка передала ей Лозу – символ власти в обители дриад. Как до того стала лучшей лучницей Гэллота и подтвердила это в бою пару лет назад, в войне с горринарами – полуптицами-полулюдьми, с которыми у них всегда были жуткие стычки. Как готовилась через несколько лет посадить древо-дом для будущей дочери. Ведьма слушала ее, улыбалась и ощущала, как жизнь Арны проходит мимо ее жизни, лишь легонько касаясь ее, и отпускала ту девочку, которую знала так давно. Отпуская – и навек сохраняя в сердце самое светлое, что могла сберечь на память. Прощались они тепло, и, обнимая друг друга на прощание, несколько невыносимо долгих мгновений молчали, глядя друг другу в глаза и безмолвно говоря. Когда Арнаэра направилась прочь от ведьминого крыльца, Мара поняла, что вряд ли когда-нибудь еще она увидит дриаду. И это было так, как должно быть. Никак иначе. Тонкие пальцы мягко стиснули застывшую капельку смолы, висящую в ворохе амулетов. Ночь принесла с собой прохладный ветер, пригнавший тяжелые дождевые тучи со стороны гор Караласса. Мара плотно прикрыла дверь и спустилась по деревянным ступеням, позволяя ночному воздуху объять себя. Пахло дождем – стало быть, ближе к утру будет гроза. Встревоженный ветер путался в кронах, по небу пробегали облака, заслоняя собой высокие звезды. Мара прислушалась к лесу: точно, грядет буря, и сильная. И хорошо – земля давно просила влаги, а многочисленные реки и озера уже начинали высыхать. Дождь лишним не будет. Выйдя на полянку вблизи логова вожака, Мара призвала волков. Стая пробудилась, ведьма ощутила радость зверей - те тоже чуяли дождь. По телу пробежала дрожь: время стаи пришло. Друг ее первым вышел к ней, привычно приветствуя колдунью. Отпустив зверей, Мара прилегла на траву. Мягкие стебли приятно щекотали кожу и путались в волосах. Где-то вдалеке послышался раскат грома, ветер зашелестел еще тревожнее – как и всегда перед дождем. Ведьма смотрела вверх, на качающиеся ветви, и выше – на звезды. Ей не хотелось идти нынче к болотам. Хотелось стать лесом – огромным и необъятным, хотелось прорастать дикой травой в дремучей чаще, стать бурной рекой, шуршать камышом… Стать всем. В Ночь Сна так и произойдет. В тот самый миг, когда духи уснут, она ощутит это, увидит лес сотней глаз, почувствовав, как сквозь тело проходит поток сумасшедшей, немыслимой силы. А затем все снова стихнет, и только в груди разольется блаженная пустота – Бессмертный заберет часть ее духа к себе, до самой весны. Старшие духи не засыпали так, как болотные огоньки. Когда сумерки опускались на лес Гарварны, духи покидали свои владения и со всех уголков леса стекались в самое его сердце – к Древу Бессмертного. Мара ходила к нему уже столько лет – но всякий раз все в ней сладко трепетало при виде исполинского, раскидистого ясеня, чьи ветви возвышались над кронами других деревьев. К его корням тянулись тонкие, прозрачные ручейки – дороги для духов вод. Добраться сюда не смог бы ни один смертный, лишь духи да ведьма. В Ночь Сна к Древу Бессмертного приходили все духи, и тихая песнь разливалась над поляной, укрытой туманом. Здесь всегда царил туман – как и на болотах. Он одеялом укрывал землю, исчезая лишь зимой, прячась туда же, куда прятались духи – в Древо. У корней, настолько громадных, что и два человека не смогли бы их обхватить, темнел провал. Его окоем, как и весь низ ствола ясеня, был густо оплетен плющом и пестрел бархатными мхами. В густой, словно деготь, тьме провала то и дело вспыхивали бледные, туманные искры, так похожие на болотные огоньки. Мара каждую Ночь Сна заворожено глядела, как духи один за другим подходят к лазу и будто растворяются во тьме и тумане – а вокруг шепоты, шорохи, тихая песнь иного мира… Когда последний дух таял у корней Древа Бессмертного, весь туман мягко, словно по мановению невидимой руки, скользил к провалу и тоже исчезал в нем, словно запечатывая волшебную дверь в вечную пустоту. В тот самый миг тело ведьмы всегда прошивала дрожь, а ноги подкашивались. Потом же наступал покой. Домой она возвращалась ближе к рассвету, чувствуя где-то за пределами себя и всего мира тихий сон духов. Без них природа тоже засыпала, и лес Гарварны медленно укрывался снежной накидкой. Мара поднялась и направилась к пруду, где совсем недавно повстречала человеческую дочь, Далею. Ветер трепал черные волосы ведьмы, играл с длинными прядями, путая их. Играй, проказник, играй… Совсем скоро тебя сменит твой брат, холодный и колючий. Резвись, дитя… Лунный свет блестел потускневшим серебром на черной глади пруда. Белые лилии земными звездами светлели у берегов, и дурманящий аромат кружил голову. На огромном валуне у кромки воды сидела лиреана, расчесывая костяным гребнем водопад волос, напоминающий расплавленное золото. Завидев ведьму, дева вод радостно хлопнула в ладоши: - Надо же, кто объявился! Я уж думала, что ты забыла о давешней подруге! Ведьма склонила голову в приветствии: - Только вчера приходила – кто ж виноват, что днем ты спишь? Лиреана поправила венок из водорослей и сладко потянулась. - Даже мне нужно спать. Не могу глядеть на солнце, ты сама знаешь. Но знала бы ты, колдунья, как прекрасен солнечный свет сквозь толщи воды… Ах, Мара! Знала бы ты!.. Вокруг колышутся стебли водяной травы, а сквозь темные волны пробивается золотое сияние… Оно не жжет глаза – нет, оно обволакивает тебя, смешиваясь с водой и становясь с ней единым. Хочешь увидеть солнце со дна? - Пожалуй, я откажусь – топиться пока не собираюсь, - Мара сбросила с себя одежду и вошла в воду, еще хранившую дневное тепло. Лиреана хмыкнула: - А между тем, из тебя бы получилась утопленница дивной красоты. - Иди в болото, - беззлобно посоветовала ей ведьма, перевернувшись на спину и глядя на луну. - Не пойду, скука смертная там, гниль да кости - оставлю эти сокровища сокрытым в туманах, - парировала лиреана. Немного помолчав, дева вод обратила взор к темному небу. - Чудесная ночь… Чувствуешь? Чувствую, подумала ведьма. Не такая, как другие. Пьянящая, наполненная предчувствием грозы, тяжелым влажным воздухом и запахом летних цветов. Пахнущая свободой, силой необузданной стихии и диким ветром. В такие ночи обычно происходит что-то великое – либо же просто идет дождь. Лиреана наблюдала за ней, такая похожая на человека – но совсем иная. Темные ее глаза с искрами янтаря, прикрытые пушистыми ресницами, втягивали в себя все блики – как и у всех духов, очи у нее были что глубокие колодцы. Волосы ее мягкими прядями рассыпались по обнаженной груди и острым плечам, напоминая ручейки золота. Если бы человек увидел одну из лиреан – душу бы продал за то, чтобы обладать ею. Только девы вод издалека чуяли смертных и прятались от них на мягком дне. В каждом озере, в каждой речушке жила своя лиреана, рождающаяся вместе с водой и умирающая вместе с ней. Если ручей пересыхал, это могло означать лишь одно: его лиреана тоже ушла к Бессмертному. Вода была теплой, словно парное молоко. Она ласково обнимала усталое тело, и Мара с наслаждением ощущала, как в каждой частичке разливается покой и энергия. Ведьма вышла из воды, выжимая отяжелевшие мокрые волосы, и села подле лиреаны. Та мигом вооружилась гребнем и принялась расчесывать черные пряди. Мара позволяла это лишь ей, своей старой приятельнице, хранительнице пруда. Нежные пальцы лиреаны ловко распутывали волосы ведьмы, не выдрав ни единого волоска. - О чем ты думаешь, колдунья Гарварны? - О Ночи Сна, - Мара вытянула руку вперед, прикасаясь к незримому другим тонкому ручейку света. - О том, как же славно будет ощутить этот покой. Лиреана прикрыла глаза, тихонько улыбнувшись: она любила низкий мелодичный голос ведьмы – и терпеть не могла ее немногословность. Дева вод была одной из немногих человекоподобных духов, знавших речь смертных, и ей нравилось говорить, поэтому с Марой она общалась исключительно на языке ведьмы. - А я не люблю Ночь Сна. Она означает, что я долго не смогу видеть тебя, ведьма. Мягкий тихий смех Мары смешался с первым раскатом грома, пока еще далеким. - Для тебя зима – это один миг, дева вод. Оглянуться не успеешь, как придет весна, и мы встретимся. Лиреана отложила гребень и опустилась рядом с ведьмой, задумчиво глядя на темное небо. - Миг, да… Сон ведь – что маленькая смерть. Только она может затянуться. Ведьма молчала, ждала, когда дева вод продолжит. Та тоже коснулась пальцами нити энергии, к которой прикасалась Мара, и мягко подняла ладонь выше, к руке ведьмы. - Все вокруг такое живое, Мара. Мы видим жизнь, мы ощущаем ее, всей своей бестелесной сутью и всем телом. Наш сон и впрямь короток – мы засыпаем и уходим в вечную пустоту. Мы ощущаем, как время тянется сквозь нас. Но не всегда в этом есть тишь и покой. Во времена Белой Смерти наш сон затянулся, - она умолкла, и Мара повернула голову, чтоб видеть ее лицо, - И я впервые боялась, что не проснусь. - Как это было? – тихо спросила ведьма. Лиреана в ответ пожала плечами. - Как что-то неправильное, неестественное. То, чего не должно было быть. Будто кто-то запер нас, и мы ощущали, как в нашей чистоте нас начинает губить холод. Мы почти умирали тогда. Мара вновь подняла взгляд в небо. Она помнила Белую Смерть так смутно… Помнила лишь, что тогда погибла ее мать, зеленоглазая Виска. Помнила и то, что тогда впервые ощутила эту пустоту внутри себя – и абсолютную наполненность жизнью, когда зима закончилась. Лиреана верно говорила – Белая Смерть была абсолютно неестественной. - Это было словно болезнь. Лиреана кивнула, чуть хмуря тонкие брови. - Да. Мне с тех пор почему-то тревожно перед Ночью Сна. Как бы снова вот так не заболеть. - Ты живешь без малого тысячу лет, старушка, тебя уже никакая зараза не возьмет. - Ах ты так?! Лиреана принялась щекотать ведьму, и по лесу прокатился заливистый хохот. Ветер возмущенно шелестел листвой – нашли время дурачиться! Скоро буря придет, поглядим тогда на ваше веселье! Впрочем, разве может гроза причинить вред детям природы? Золотые локоны и угольно-черные пряди смешались, разметались волнами на мягкой зеленой траве. Женщины лежали рядом, глядя в небо, медленно затягивающееся темными низкими тучами. Мара чувствовала, как они наливаются влагой, готовой вот-вот пролиться на землю. Раскаты грома слышались все ближе, и в темноте мелькали вспышки молний. Лиреана склонилась над ведьмой: - Возвращайся в дом, колдунья. Сейчас начнется. От девы вод пахло водорослями, глубиной и водяными лилиями. Мара усмехнулась уголками губ, ловя тонкими пальцами легкие пряди золотистых волос. - Что мне дождь? Я не боюсь промокнуть. Лиреана покачала головой: - Возвращайся. Еще успеешь выкупаться в летнем дожде. А сейчас тебе нужно отдохнуть, я знаю. Ведьма тоже знала. Поэтому не стала спорить с лиреаной и поднялась с земли. Ветер утих – еще несколько минут, и затишье сменится стрелами дождя и громовыми раскатами. Подобрав одежду, Мара обернулась к лиреане: - И ты бы спряталась… Хотя да, нашла, кому говорить – деве вод. Лиреана улыбнулась, сверкнув темными, как ночь, глазами. - Раз ты просишь – так уж и быть. С этими словами златовласая девушка поднялась на ноги и направилась к пруду. Гладь даже не колыхнулась, когда лиреана вошла в воду. Казалось, она сама становилась водой. Золотистые волосы, коснувшиеся глади пруда, словно растворялись в темных глубинах, превращаясь в отсветы молний. Лиреана исчезла во тьме прохладных вод, уходя на мягкое дно в свою колыбель. Мара почти видела, как мирно спит дева вод среди стеблей водорослей. Первые капли дождя настигли ведьму у самого дома. Тяжелая капля оставила след на бледной щеке, задержалась на подбородке, а затем затерялась в темной волне волос, перекинутых на грудь. Ведьма поглубже вдохнула дурманящий запах дождя, позволив себе вымокнуть до нитки. Очередной сполох зарницы осветил ее, замершую в нескольких шагах от крыльца. Дождь хлестал плетьми капель нагое тело, а ведьма улыбалась… Войдя в дом, женщина развесила мокрую одежду на веревках в углу. Огонь в очаге давно уж потух, и комнату заполняла темнота. Ведьма тихо прошла в спальню. Отыскав подушку и пару простыней, Мара застелила себе постель. Гроза за окном бушевала, капли барабанили по стеклу. Этот звук всегда успокаивал ведьму. Забравшись на печь, колдунья укрылась второй простыней – слишком жарко еще для одеял – и прикрыла веки. Дождь убаюкивал ее. Шум снаружи казался материнской колыбельной. Мара смутно помнила руки матери и ее красивое лицо, но каждую ночь слышала слова старой, давно забытой смертными колыбельной песни. Ночь сама напевала ее ведьме, и женщина, приходя в свой дом под утро и забываясь во сне, спала спокойно. Она не видела кошмаров и не металась в беспамятстве. Она проваливалась в густую темноту, где был лишь ускользающий силуэт и тихий, ласковый голос.