Дикая охота. Колесо.

…Как по осени вода в озерах синяя-синяя становится, словно диковинный драгоценный камень из тех, что привозят купцы из-за Эйнарвисского моря – плывут по ручейкам лодочки-листья. Плывут, золоченые, задевают резными краешками камышовые заросли, путаются в водорослевых сетях. Птичьими криками и детским смехом провожаемые, уходят в стылую даль, и прозрачные паруса их наполнены холодными ветрами, и руки русалок под днищами лодок белы. А там, за туманными низинами, начинается их дом, и возвращаются они туда так легко и радостно – вовсе не по-осеннему. Всякое возвращение Домой наполнено сладостью и щемящим счастьем – и кому не знать это лучше, чем палым листьям? Синие сполохи в ветвях тихонько звенели, словно стеклянные трубочки, в которых пел ветер. Россыпь холодных звезд в небе тоже пела – совсем иную песнь, и переплетение этих мелодий заполняло лес под темными сводами крон. За узорным кружевом плюща начиналась угольно-черная мгла, в которой один за другим таяли силуэты духов. Маре казалось, что под темной шершавой корой всякий раз, когда пустота принимала свое дитя в себя, пробегали синеватые молнии, от самых корней и до затерянных в вышине кончиков ветвей. - Крас-с-с-сиво, правда? Ведьма скосила глаза на кельди, сидящую подле и ждущую своей очереди. Та была задумчива и тиха, и в разноцветных глазах отражались звезды и время. - Правда. Древняя, по Древу идет сила? Когда духи засыпают? Кельди поморщилась: - Какая я тебе древняя, ведьма? Так… молодо-зелено. Словно в подтверждение ее слов, в чаще послышалась чья-то возня и свистящий смех, а затем на поляне появилась стайка резвящихся кельди. Самая юная пыталась догнать остальных, схватить хоть кого-нибудь, но духи выворачивались из рук сестры. Те, кого люди звали бесями, заплели в косы ниточки травы и гроздья шиповника, и синие блики плясали на круглых алых боках ягод в их волосах. Сидящая рядом с Марой кельди довольно усмехнулась, наблюдая за ними. - Ишь, молодняк… А то все вон какие хмурые, будто не к Бессмертному до весны идем, а в Бездну на веки вечные! Мара усмехнулась: из всех духов только кельди да болотные огоньки оставались легкими да радостными в нынешнюю Ночь Сна. Иль-вэане, отдельной группой сидящие неподалеку от Древа, почти не шевелились, глядя на крылатых духов, но ведьма каждой частичкой тела ощущала их неодобрение: мол, негоже так себя вести на пороге Бессмертного, перед старым и добрым Богом. Но кельди знали то, о чем древние иль-вэане не ведали. Богу угодна радость. Богу угоден смех. А страх и грусть – разве нужны они? Кельди между тем продолжила: - А что до твоего вопроса… Древо – это наш дом, Мара. И то, что ты видишь, означает только одно – в свой дом мы возвращаемся чистыми, изначальными. Темное сюда не проникнет. Ежели б немерт или еще какая дрянь попыталась проникнуть в Дом Бессмертного, ты бы увидела, как заклубилась бы мгла под корой, и пустота не приняла бы того, кто отравлен. Он просто не сумеет войти. Не сумеет навредить изнутри. - Поэтому они хотят запечатать Дом снаружи? Кельди повела плечом: - Да кто ж знает, что они там хотят… Просто так должно, вот и все. И чего горевать, коль так рано или поздно происходит? Мы все равно возвратимся сюда. Я верю в это, ведьма. Мара не ответила, но в сердце теплой волной поднялась благодарность. Тишь вокруг, нарушаемая лишь голосами духов, искрилась и дрожала от вспышек силы и образов. Сотни образов, тревожных и беспокойных, и сотни тихих слов, мягких, верных, надежных. Духи утешали друг друга, отгоняли сомнения друг друга, оберегали тех, кто страшился нынешнего сна. Связь тысячи живых существ прошивала Мару раскаленной добела иглой – только боли не было. Лишь покой и бесконечное ощущение правильности и неразрывности этой крепкой единой нити. Вот уже и все хеледы ушли к Бессмертному. Первыми всегда уходили духи воды – самые хрупкие и ощущающие холод зимы сильней других: сначала лиреаны, следом за ними – кримхейны, духи-лекари, а уж потом и хеледы. Следующими шли в пустоту иль-вэане. Мара узнала меж туманных духов одну, осеннюю, острую и хрупкую – она поднялась первой и направилась к Древу. Звездный свет, казалось, пронизывал ее насквозь, и клубящийся над ее головой туман волос сиял подобно утренней дымке. Красивая, мелькнуло в голове у ведьмы. Иль-вэане пела тоской и печалью, звенела горечью – но не боялась. Серебристый огонек опустился на плечо древней. Та медленно повернула голову к нему, и тут Мара впервые увидела улыбку иль-вэане – не оскал, не кривую ухмылку… Острые черты бесплотного лица, освещенного изнутри, будто смягчились, и в туманных глазах под прозрачными ресницами разлилось тепло. Уголок губ чуть приподнялся, и болотный огонек радостно зазвенел весенним колокольчиком, отвечая на ее улыбку. Искорка взвилась выше и легонько коснулась кончика острого носа иль-вэане, а затем умчалась к своим братьям и сестрам, а иль-вэане вдруг рассмеялась. Мара замерла. Круговерть живых, ярких словно само солнышко образов, поглотила ее, закружила былинкой на весеннем ветру. Иль-вэане смеялась, а женщина видела маленьких детей, сияющих золотом и играющих с длинными цветными лентами, звонкие капели на краю зимы, первый полет несмышленого птенца… лепестки яблонь и вишен, устилающие тропинки, мягкий теплый закатный свет сквозь листву… звездопады в конце лета, медовый и пьянящий вкус сладких губ… чьи-то глаза, темные и лучистые, с искрами плавленого янтаря и золота на самом донышке, родные, виденные уже однажды, в какой-то из сотен жизней – в каждой ли? Жизнь. Мерцающая, вечная, настоящая Жизнь. Древней отвечали. Духи отзывались, смеялись и улыбались своей сестре, и скоро радость заполонила весь мир. Или так казалось ведьме. В груди поднялось щекочущее ощущение, золотистое и солнечное, и скоро Мара сама смеялась вместе с ними, и огоньки в ветвях звучали серебряными колокольчиками, и сам ветер хохотал в голос. Ведьма знала – Бессмертный тоже сейчас смеется. Иначе быть не могло. А иль-вэане затихла, сделала шаг вперед, чуть разведя тонкие руки, и шагнула в темноту, мягко то ли падая, то ли погружаясь в безоглядную пустоту. Призрачный контур развеялся, и по дереву вновь пробежали лазоревые цепочки-дорожки – будто венки на руках, незримые смертным. Мара склонила голову, прощаясь с болотным духом. Спасибо, древняя – славно мы с тобой говорили, многому ты меня научила. До встречи. Следом за сестрой, точно так же растворяясь под темным сводом, шли другие иль-вэане, и уходили они легко. Мир изменился – в один миг. Задумчивая, печальная ночь озарилась мерцающим сиянием, наполнилась невесомостью и светлой легкостью, словно все обитатели Гарварнского леса разом отпустили все свои горести, и смех иль-вэане развеял их меж вековых деревьев. Мара с наслаждением вдохнула звенящий сладостью воздух – так давно она не ощущала этой беззаботности. Последнюю луну перед Ночью Сна в лесу все гудело напряжением и невыносимой тяжестью темных мыслей, которые пропитали все живое. И сейчас наконец-то впервые за столь долгое время морок рассыпался пылью. И так хорошо стало, так светло… Кельди рядом с Марой улыбалась. Следом за иль-вэане всегда уходили агалати, а там уж и их черед будет – совсем немного осталось. - А что там? – спросила Мара, глядя на лаз, увитый плющом. - Там-то? Да ничего, - пожала плечом кельди. А, ну да. Действительно. Глупые вопросы задаешь, ведьма. - Ладно тебе ворчать на саму себя, - шутливо пожурила ее кельди. - Все спрашивают. - Все? Кто все? Кельди улыбнулась – да так, что Мара ощутила себя маленьким несмышленым ребенком, сидящим у ног старой мудрой женщины, видевшей еще начало времен. - Все. Птицы да зверье. Деревья да камни. Все. А вообще, - кельди немного повременила, - А вообще сама узнаешь, ведьма. Я неверно тебе сказала. Просто там то, что и никакими словами не выразишь. Да и образами тоже. Когда низкорослый, кутающийся в плащ из листьев дух из агалати скрылся в пустоте провала, кельди поднялась с земли. - Ну что, не поминай лихом, колдунья Гарварнского леса! - Доброго сна, бесь, - с улыбкой поднялась Мара следом за ней. - Все тайники напоследок проверила? - А то! Проверила, пересчитала – и перепрятала, чтоб всякому зверью неповадно было, - похвалилась кельди, и тут же доверительно добавила, понизив голос до заговорщицкого шепота. - Но коль совсем уж зимой тебе туго будет, сходи к дубовой роще у западных топей да загляни в дупло покореженного дуба, который меж двух валунов. - Вот спасибо, заботливая ты моя, - рассмеялась женщина, тряхнув косой. Если уж кельди рассказала о своем тайничке – значит, действительно доверяет и ценит. - Еще бы – вдруг помрешь еще с голоду, чего доброго, а мне потом тосковать да руки заламывать? Нет уж. Мы с тобой еще не одну весну встретим, Мара, - они остановились рядом с Древом Бессмертного, позволяя другим кельди пройти вперед и спокойно соединиться с родной пустотой. Ведьма чуть сжала плечо духа, ощущая под пальцами не плоть, но чистую энергию, густую и пульсирующую. Благо, ведьмы лесов могли касаться духов, и пальцы не проходили сквозь них. - Конечно. Доброго сна тебе, древняя. Весной увидимся. - Доброй дороги, ведьма, - серьезно ответила кельди, а затем в разноцветных глазах заплясали озорные искры. - Ты подумай все-таки, кем воплотишься – я б не прочь шугать путников вместе с тобой! - Иди уже, несносная! – возвела очи к небу Мара, и кельди, заливисто хохоча, шагнула в провал. Вскоре на поляне повисла тишина, в которой переливалось хрустальными голосами эхо. В небо с ветвей взвивались болотные огоньки, поднимаясь все выше, к голубоватым холодным звездам, звеня и смеясь. Мара следила за ними, и сердце ее рвалось следом. Сумрачное сердце Гарварнского леса, поросшее мхами и папоротниками, замерцало. Оно билось медленно, мерно, и к этому звуку – услышишь ли, если звука такого в мире и нет? – примешивалась прощальная песнь огоньков. Сейчас они поднимутся еще выше, выпутаются из паутины черных ветвей и вдохнут осенний воздух в последний раз в нынешнем году, на этом обороте колеса – а потом упадут в сон. Ведьма никогда не задумывалась о том, почему они уходят именно так, а не как другие духи. Почему засыпают последними и возвращаются в мир самыми первыми. Теперь она знала – они запечатывали мир собой. Подпитывали всю землю, не давали ей вымерзнуть и погрузиться в темный, горький сон, полный страха и неправды. Они были тем прозрачным, хрупким и тонким звездным рубежом, который защищал мир от Бездны. Из глубокой ночной синевы, усеянной льдистыми звездными искрами, хлынул свет. Хлынул ласковой, но стремительной волной, оставляющей после себя едва различимый отблеск – так, как прибой оставляет следы на влажном песке. Свет прошел сквозь тело, от макушки и до самых пят, отозвался болезненно-сладкой дрожью в позвоночнике – и с тихим звоном исчезли. Над землей повисла призрачная дымка, медленно рассеивающаяся, исчезающая, тающая… Мара взглянула на Древо Бессмертного. Туман, который принесли с собой духи, словно стягивался к входу в Дом, занавешивая темноту собой. Сумрачный свет померк. На поляне больше не было никого, кроме ведьмы. Путь домой сквозь осеннюю ночь был тихим. Тишина, густая и вязкая, заполнила весь лес – и даже больше: весь мир. Глаза звезд пронзали темноту, и среди них одни глаза мерцали синим льдом, зловеще и ликующе, будто обещая, запугивая, насмехаясь. Не вырваться, не спастись, не проснуться… не вырваться, не спастись, не проснуться… Жестокие слова с долгим шипящим «с». Мара усмехнулась. Боги, и кто поверит в эти глупости? Поверить могли многие – и ведьма хорошо знала это. Только вот ее подобной ложью нельзя было убедить, и этого было довольно. Что там те слова, что там страх и морок… Шрамы снова заныли, и ведьма усмехнулась – пусть. Все так неважно. Палые листья чуть похрустывали под ногами, тускло мерцая едва заметной серебристой коркой. Изморозь, тронувшая землю, напоминала первую седину в мягких волосах лесов. Больше не было ни знакомого шелеста, ни постукивания, ни чьих-то размытых теней – только тишина. Пруды у берегов взялись тоненькой полупрозрачной коркой – только тронь, и она сломается, словно хрупкое стекло во дворцах южных королей. Мара шла вдоль сонных речушек, темных зеркал прудов и высокого сухостоя, пахнущего так пряно, терпко и сладко – шла к дому, который нужно будет покинуть. Что-то заканчивается, что-то начинается, не так ли? Бледный рассвет забрезжил над землей в тот самый миг, когда отворилась скрипучая дверь. В золотых глазах кошки утонул отблеск света – и снова сгинул, когда комната погрузилась в серый полумрак, который совсем скоро истает. Шелест шагов, шелест падающей одежды, шелест кошачьей поступи. Тепло одеяла, тепло пушистого зверя, вспрыгнувшего на постель и молча свернувшегося под боком, тепло руки, гладящей мягкую шерсть. Это последнее обыденное утро должно быть таким – чтоб запомнить его, чтоб заплести в память столь простую и нежную сладость жизни. Мара улыбнулась. Благодарю Тебя за все. И все, что там дальше будет – принимаю. Колесо замерло – и первая спица еще не зажглась. Время остановилось. *** Маленькая Эльна проснулась раньше брата и теперь зябко ежилась, не решаясь вылезти из-под теплого одеяла – дом остыл за ночь, и босым ногам будет холодно. Горвин сопел, отвернувшись к стене, и под его боком было тепло и уютно. Девочка еще немного повертелась, повздыхала, попыталась уснуть, но без толку – сон сбежал от нее и уже не желал вернуться. Эльна вновь вздохнула, собрала всю волю в кулак и откинула одеяло, спрыгивая на пол. Кожа тут же покрылась мурашками, и она, клацая зубами, принялась быстро натягивать на себя прямо поверх ночной рубашки теплую одежду, лежащую на лавке неподалеку. Брат тут же подгреб под себя все одеяло и завернулся в него целиком – только конопатый нос торчал. Эльна с сожалением засопела: теперь даже если спать захочется, залезть обратно не получится – Горвин одеяло не отдаст. А если пытаться отобрать, проснется еще и, чего доброго, по ушам надает. Половицы почти не скрипели, когда девочка кралась в сени мимо спящих родителей. Отперев щеколду, Эльна выскользнула за дверь, спеша захлопнуть ее – напускать холод в дом не хотелось. Обернувшись к лесу, Эльна замерла. В такую рань не только ей не спалось. Белую косу старой Фарны хорошо знали все дети Фаулира. Старушка стояла спиной к Эльне, возле частокола, опираясь на клюку, и смотрела куда-то сквозь темную стену деревьев Гарварнского леса. Что она видела там? Девочка не утерпела и заторопилась к бабушке Фарне. Как и все ребятишки, она немного побаивалась подслеповатую старуху – но любила ее всем сердцем. Какие славные истории знала Фарна! Эльна мечтала о том, что однажды, когда ей будет уже очень много лет, она будет точно так же сидеть у крыльца своего дома по вечерам и баять сказки маленьким жителям Фаулира. И дети будут звать ее бабушкой Эльной. Она, правда, еще не представляла, какой станет спустя десятки лет, зато ясно видела мерцающие звездами глаза своих слушателей. Все будет так, обязательно. Она робко остановилась рядом с Фарной и нерешительно подергала ее за рукав. - Бабушка Фарна? Бабушка Фарна, ты что не спишь? Рано еще так… Старуха вздрогнула, словно очнулась от дремы, и скрипуче молвила: - Кому рано, а кому поздно, дитя. Мне вот уже поздно. Проснулась бы раньше… - она вздохнула и надолго замолчала. Эльна не торопила – кто знает, о чем думала Фарна? – А вот тебе рано еще. Сама-то что не спишь? Девочка замешкалась – она и сама не знала. Впрочем, Фарна тоже ответа не требовала. Прозрачный взор старухи вновь блуждал по переплетениям ветвей и пушистым верхушкам деревьев. - Скоро, дитя, все сказки станут правдой, - вдруг проскрежетала старуха. Эльна встрепенулась, обратившись в слух. Голос Фарны стал тише, вплелся в заунывный вой ветра, и что-то в нем такое было, что не слушать ее было невозможно. - Все страшные и дивные истории, все чудеса, все кошмары – все. Мы будем глядеть на то, о чем и помыслить раньше не могли. Эльна молчала, почтительно глядя на старуху громадными глазами. Это предсказание? Фарна запугивает ее? Словно в подтверждение ее слов, седая женщина чуть повернулась к ней и склонила голову набок. - Боишься? Эльна немного подумала. - Нет, бабушка Фарна. Это же чудеса, ты сама так говоришь! - А коль страшно будет? - А я Горвина попрошу, чтоб под одеяло со мной залез – мы так от чудь-зверя прятались, - доверительно сообщила старухе Эльна. Та издала хриплый смешок. - Ишь, какие!.. Ну, славно, если так. Тогда и впрямь ничего не страшно. Старуха с белыми, словно снег, волосами и смешная девочка в куче одежек стояли и глядели вместе вдаль, и каждая думала о своем. Эльна вспоминала, как брат пугал ее байками о страшном чудь-звере, что рыщет ночами под окнами – и как они забрались под одеяло с головой, и Горвин шутил без остановки, чтоб ей так страшно не было. А о чем думала Фарна – только осенние ветра и ведали. Быть может, о песнях болотных огней в далеких чащах – она видела их лишь однажды, неясные сполохи меж деревьев, и с тех самых пор забыть не могла тот волшебный, чарующий свет. А может, о синих глазах под белоснежными ресницами, колючих и холодных, с бездной зрачков – такой же черной, как само сердце ледяной звезды. А может, еще о чем? Сама Фарна не смогла бы ответить. А очень далеко, за тысячи верст от Фаулира, под темными сводами стылого замка дробился гулким эхом скрежет да раздавались быстрые, нервные шаги. Да черная ткань шелестела по каменному полу, и сквозняк трепал бурю смоляных волос. Асхэ ждала. Осталось совсем чуть-чуть. Мир уже замер на пороге темноты.