Дикая охота. Колесо.

Дни летели, словно листья по ветру, рассыпались по земле цветными камешками и птичьими перьями. Раны ныли, глаза наполнялись туманом, а сердце – тишью. Колесо мучительно медленно поворачивалось, и одинокие звездочки, срывающиеся с гаснущих в межмирье спиц, затухали в темноте осенних небес. Тихо-тише, тихо-тише, звенели они, и мир послушно затихал. Шелестят крылья, шелестят листья, тихо-тише, тихо-тише, спи… В стылую звенящую высь неба чья-то ладонь разлила серость, осеннюю прохладу и запах влажных листьев. Кроны деревьев, тронутые золотом, все чаще беспокойно шелестели на ветру, день ото дня полыхая все ярче. Осень уже танцевала на склонах холмов, меж деревьев Гарварнского леса, и все живое готовилось к долгому зимнему сну. Маленькие листочки акации, больше похожие на желтые монетки, медленно срывались с ветвей и, дрожа на прохладном ветру, опускались на темную гладь пруда. По воде расходились круги от каждого касания, и спокойную толщу пронзала едва ощутимая дрожь. Лиреана, лежащая на мягком илистом дне, не спала – солнца уж не было, и над Гарварной раскинулась задумчивая хмарь, на которую было так славно глядеть сквозь прохладное зеркало тихих вод. Водоросли прорастали сквозь ее тело, сонно колыхались и тянулись вверх, туда, где на поверхности сверкали серые блики. Ночь Сна. Весь мир тихонько шептал о том, что время пришло, время настало, и сон уже тихо ворочался в ее груди. А вместе с ним – страх. Лиреана всеми силами боролась с нарастающей тревогой, но поделать ничего не могла: по ночам синий взгляд Ярис цепко впивался в самую душу, и скрыться от ледяных ее глаз было невозможно. Духи затихали, ощущая каждой частичкой своих бесплотных тел опасность, готовую вот-вот обрушиться на мир, и по ночам теперь лес не полнился беспечными песнями и голосами. Лишь болотные огни как и всегда резвились в чащах, и в этом было что-то такое отрадное, что лиреана всякий раз благодарила Бессмертного, завидев яркий сполох меж темных стволов. Надежда. Словно свежее дуновение ветерка в затхлой пещере. Словно улыбка и звонкий смех молодого духа, впервые увидевшего синее небо этого мира. Рябь, пробежавшая по воде, отозвалась во всем теле. В этом была великая тайна, великое счастье, незыблемая связь. Все живое было так прекрасно сплетено, свито в единую нить – они ощущали это всей сутью своей. И постоянно, чувствуя кожей, как мягкая травинка задевает гладь воды, лиреана улыбалась. Глубокая тишина спокойной воды, заполняющая тело, медленно переливалась внутри. Лиреана плавно подняла руку, прозрачную и легкую, и лучи света прошили ее насквозь, высветив крохотные искорки и танцующие пылинки. Скоро в сон, скоро сон… Мягкая, тихая тень, опустившаяся на зеркало пруда, вывела духа из оцепенения. Лиреана усмехнулась – когда Мара приходила, по воде шла приятная, нежная рябь. Она могла бы различить это ощущение среди тысячи подобных. Оттолкнувшись от водяной невесомости, дух устремился вверх, где виднелся знакомый родной силуэт. Осенью очертания всего живого всегда менялись. Когда лиреана пришла в мир, она не замечала этих тонких изменений – слишком новыми были ощущения, слишком пела в груди жизнь и сила Бессмертного, чтоб обращать внимание на то, как затихает во всем хмельное солнечное лето. Но с течением времени дева вод научилась наблюдать. Ласковый туман скрадывал очертания и смягчал тени – но делал их глубже, задумчивей, размывал линии. В косу Мары он заплел свои мягкие ленты, и волосы ее теперь казались темной густой дымкой, свитой в тяжелую нить. Он словно наполнил ее тело, сделал ее иной. Тихой. - Здравствуй, дева вод, - негромко молвила женщина, присаживаясь на берег. Белые кисти тонких рук коснулись воды, и влага заблестела в чаше ее ладоней. - Здравствуй, Мара, - губы лиреаны сами растянулись в легкой улыбке: ведьма одним своим присутствием успокаивала и наполняла какой-то серебряной верой, сильной и надежной. - Пришла прощаться? - Пришла проводить, - женщина усмехнулась уголком губ. - Я-то знаю твою тропу. Пойдешь по ней – а я следом, до самого Древа. Дева вод покачала головой: - И охота тебе… Сырость такая, зябко. Дома бы сидела, у огня. Глаза ведьмы сверкнули сталью, а в голосе появились твердые, словно камень, нотки: - Охота. Я должна провести вас. А ныне – так тем более должна. Так повелел древний, такова и моя воля, - взгляд ее чуть смягчился. - Да и нравится мне глядеть, как вы возвращаетесь Домой. И ощущать нравится. Лиреана не ответила – лишь с благодарностью смотрела на Мару. То, что ведьма из года в год ходила с ними в Ночь Сна, было так важно, так невероятно дорого и правильно… Она не боялась засыпать, уходя под темный пустой свод Дома, в котором таяли звезды – потому что сквозь пелену на нее глядели сумрачные глаза с серебряными искрами. И в нынешнюю Ночь Сна это было особенно светло. Под широкий темный рукав забрался ветер, колыхнул ткань. Лиреана в который раз скользнула взглядом по шрамам, виднеющимся на белой коже женщины. Внутри запульсировал тупой комок боли – прошло почти две луны с тех пор, как немерт напал на Мару, а дева вод все никак не могла привыкнуть к этим некрасивым полосам на бархате человечьих рук. Все никак не могла поверить в то, что кто-то посмел навредить ведьме – да еще и дух. Существо, рожденное изначально Бессмертным!.. Пусть и отравленное – но дитя Бога… Будь ты проклята, Синеокая!.. Мара, конечно, не признавалась в том, что раны терзали ее, прятала их под длинными рукавами – да только лиреана умела ощущать. Следы немертовских когтей горели огнем, жгли ее руки, и дева вод всем сердцем хотела ей помочь – только Мара лишь усмехалась, мягко останавливая ладони духа, тянущиеся к ней. Лиреана и спорила, и доказывала, и умоляла, и ругалась с ней – а толку никакого: ведьма упорно отвергала ее помощь. Дева вод решила попытаться еще раз. Последний – вдруг упрямая женщина наконец согласится? - Позволь мне коснуться тебя, Мара, - темные глаза с золотыми искорками цепко впились в выглядывающие из-под ткани полосы. Дева вод подняла взгляд к лицу ведьмы и почти что взмолилась. - Я прошу тебя, позволь. Мы умеем забирать эту боль, разгонять ее, излечивать… Прошу, дай мне избавить тебя от этого. Он отравил тебя, и если не рассеять его след, ты будешь мучиться так до конца своих дней. Мара уверенно качнула головой: - Нет. Это – память. Память о том, что будет, и о том, что должно сделать. Нет, - решительно молвила женщина и отдернула руку, когда лиреана попыталась поймать ее ладонь. - К тому же, это так неважно, - на ее лице мелькнула отстраненная задумчивая улыбка. - Вряд ли они будут тревожить меня, когда я соединюсь с Бессмертным. С этой мыслью деве вод тоже было очень тяжело свыкнуться. Она не могла себе представить лес без ведьмы. Ей не верилось, что новая весна не опустится в белые ладони птичьим перышком, не разольется в серых глазах звонкой капелью, не заплетет в смоляные волосы запах молодой травы и фиалок. Глупая лиреана, прекрати. Она же никуда не денется. Гарварна все так же будет сиять в лунных лучах, и сердце колдуньи еще сильнее сплетется с сердцем леса, с сердцем Бога. Может, она даже вернется из Пустоты девой вод. Или иль-вэане. Да. Это было бы очень славно – лиреана так и видела, как искры болотных огоньков отражаются в бездонных ее глазах, и папоротники прорастают сквозь бесплотное тело. Что-то верное было бы в таком ее возвращении. - Но сейчас-то ты еще не с Бессмертным, - проворчала лиреана, понимая, что в этом споре ей не переубедить Мару. Ведьма лишь повела плечом, закрывая эту тему – и дева вод не стала ей перечить. В конце концов, у каждого – свой выбор. Стало быть, так ведьме нужно. В серой хмари давно затих шелест птичьих крыльев, но духу казалось, будто там, в стылой вышине, мечутся далекие тени. Она глядела вверх, за черные переплетения ветвей, укрытые тонким золотым кружевом – и прощалась. До весны, до самой весны. Хоть бы до весны… Ей очень хотелось вернуться сюда, в мир, наполненный запахами и звуками, в бесконечную солнечную круговерть. Пускай у тебя все получится, ведьма… Лиреана снова взглянула на Мару. Она изменилась – так же, как все живое менялось осенью. Стала спокойнее, старше – даже древнее. Дочь Бессмертного, истинное Его дитя, которая видела свой путь и не страшилась его. Дающая надежду на то, что за долгим сном настанет новый рассвет, и он будет во стократ прекраснее, чем все прожитые. И лиреана верила ей, потому что иной веры быть и не могло. Ведьма нарушила воцарившуюся тишину первой: - Пора. Пора, да. Лиреана закрыла глаза и улыбнулась, поглубже вдыхая сладковатый звенящий воздух. Сердце запоминало каждый оттенок, каждую искорку, каждый блик, сохраняло навек и сберегало. Образ сам соткался из тумана, и дева вод отпустила его к Маре. Алая ягодка шиповника, упавшая в темный мох, припорошенный первым снегом. Во мху было тепло, ласково, надежно – словно под материнской ладонью. Так и береглась память в бессмертном сердце духа. Мара тихо улыбнулась, не поднимая век. - Красиво. Сбереги до весны его, дева вод. - Сберегу, - кивнула лиреана, а затем тихо добавила, - А ты сбереги нас. Мара не ответила – в том не было нужды. Не было нужды обещать что-то – что там те слова, полынный дым, не более. Все, что должно, она сделает. А там уж будет дорога: пока еще укрытая туманом, едва различимая, но прямая и верная. Лиреана сделала еще один вдох, наблюдая, как дрожит на легком ветру золоченый листок акации, подхваченный холодной ладонью воздуха. Прикосновение к воде, прикосновение к коже. Доброй зимы, мир. Дева вод уходила на дно, чтоб через мягкий ил просочиться вниз, к ледяным подземным водам, и пойти по этой тропке к Древу Бессмертного. Обращаясь водой, она глядела в серые глаза, где разливался густой осенний туман и покой пустоты, и в тихой песне ветра ей слышался ведьмин голос. Все будет так, как должно. Гладь сомкнулась над головой, и наполненное жизнью бестелесное сердце блеснуло из темноты воды мягким бликом – а затем исчезло. Мара проводила взглядом сполох света, а затем поднялась с холодной земли. Мир, золотисто-серый, туманный, пахнущий влажным мхом и палыми листьями, казался печальным и далеким – и в то же время родным, знакомым до боли. Ведьма повела рукой по воздуху, позволяя потокам ветра успокоить ноющую боль в распоротой руке. Шрамы давно затянулись, но жжение никуда не девалось, периодически становясь совсем нестерпимым. Но она все чаще ловила себя на том, что с каждым днем боль тревожит ее все меньше – все мысли снова и снова возвращались к звездному колесу, к дереву, растущему из туманного озера, и к черной точке, поглощающей саму Жизнь. Это было гораздо больнее, жгло сильнее каленого железа. И метка немерта не давала забыть, что ждет мир, если колесо так и замрет. Последний фаралла ушел всего несколько дней назад – его сил хватило, чтоб колесо довернулось, чтоб ворот встал на место. Когда пронзительная волна силы прошлась по лесу, Мара едва устояла на ногах, буквально всей кожей ощутив, как мучительно медленно, со скрипом, поворачивается звездный круг. Фаралла навсегда покинули леса Гарварны. Ведьма не знала, остались ли они где-то еще – древних уголков было не так уж и много. Стало быть, еще один виток закончился. Или вот-вот кончится. Ведьма усмехнулась – вот она, Божественная игра: колесо останавливается, виток завершается, время замирает, былое уходит. Танец перехода. Что будет там, на новом витке? Она шла, ведомая самой энергией, текущей тонким серебряным ручейком под землей. Где-то там в сияющем потоке дрожало сердце лиреаны, стремящееся по воде туда, где заканчивался и начинался путь. Вокруг гасли огоньки прошлого, таяли туманом среди еловых веток и дрожащей на ветру листвы. Тихо-тише, спать… За водой пойдешь – вовек не воротишься. Так говорили в Фаулире детям – ходи не за водой, а по воду; коль за водой пойдешь – назад не воротишься. И все малыши боязливо глядели на речушку, неторопливо несшую прозрачные воды вглубь Бар-эс-Тиллада. Ту самую речушку, что огибала дом деревенской ведьмы Виски, подходя так близко к крыльцу. Мара прикрыла глаза, вглядываясь в мир. Человеческий взгляд не увидит, не различит… Серое, синее, дымчатое. Бери руками - и свивай нити, и кутайся в эти ткани, и прячься в своей синеве. Туман - он все знает. Он слушал ее песни, которые были беззвучными, и улыбался ей, доверчиво опускался в подставленные ладошки, путался в волосах. А далеко, где-то далеко, за пределами пустоты, сейчас засыпает лес, и в тумане болотные огни тают. За водой пойдешь - да назад не воротишься, говорили матери, когда наперегонки дети бежали к кринице, чтоб набрать ледяной, сладкой воды. И каждый ребенок тогда знал: нужно идти "по воду". Мара же ходила за водой. Нет уже криницы, нет сладкой воды, и детей давно уже нет. А вода - есть. Синяя, глубокая, темная, и я иду за ней. Ночь Сна идет следом за туманами, и духи прячут в холодных руках искорки осени. Предзимье... И огни Сна, и я бегу за ними, я растворяюсь в туманах и в этих огнях, в воде, в сером, в дымчатом. Во всем поют те, кто уже ушел за водой, и столько неземной красоты в этом... За водой пойдешь - вовек не воротишься. Серая, перламутровая осень ступала следом, разбрасывая из подола листья, укрывая холмы. А Мара шла за водным потоком, вновь улыбаясь этому Божественному переплетению, этой игре. Все-то Ты знаешь, Бог-Пустота… Ветер зашелестел, будто отвечая ей, будто бы толкая под локоть, словно смешливый и добрый друг с вечностью в глазах. Не знающий предательства, не знающий боли и смерти друг, ведущий по единственной тропе, сквозь влажную траву, сквозь молочные туманы – к Истине. Серые воды под серым небом, желтые пятнышки листьев, тонущих в сером, запах влажной осенней травы - и птицы, шелест птичьих крыльев в вышине над поразительно легким, пустым телом... Мара шла как во сне, не ощущая себя саму – но ощущая невыносимо остро Жизнь вокруг себя. Серое тонуло в сером. Волны нездешних голосов. Бродит сон, бродит явь. С дальних рощ, из низин к ведьме стягивался дым осенних костров - окружал, опутывал. Она глядела сквозь время на саму себя – только забытую, оставленную в этих лесах несколько лет назад. Тогда в Ночь Сна она пришла к Древу Бессмертного рано и прилегла на холодную землю, позволяя себе ощутить лопатками острые мелкие камешки и крохотные веточки, и стылый холод листьев, тронутых серебряной коркой изморози. Тогда она совсем не чувствовала себя, а трава прорастала сквозь ее руки и ребра. И не пошевелиться, не сделать ничего. Серая ведьма, небо серое, вода серая. И Мара ныне видела это так ясно - словно лежала все так же и там же. Туман склонялся над миром, целовал землю, трогал призрачными руками волосы-деревья. Замерший мир тонул в осени, Мара - в мире, птицы тонули в небе, а листья - в воде. И она знала, к чему идет. Чистый покой заполонил все сердце, до самого донышка, вымел все сомнения и страхи – даже боль из затянутых новой кожей шрамов. Ей так сильно хотелось быть чем-то прозрачным – тем самым осенним духом в старом, забытом всеми богами лесу. Всеми, кроме одного – древнего, верного. Смотреть желтыми глазами на октябрьскую луну и чувствовать, как она отражается в бездонных зрачках, как ее лучи исчезают бликами в темных водах прудов и глубоких колодцев. Серп ее - резкий, острый, холодный. И ты - такое острое создание с лунными глазами, пахнущее осенью. Мара улыбалась своему Дому, прощаясь с ним до весны так же, как недавно прощалась лиреана. Поваленные шквальным ветром деревья, поросшие лишайниками и мхами. Задумчивые угрюмые валуны с шершавыми боками, под которыми притаились шляпки грибов. Прогалины с травой по колено, где летом вызревает крупная сочная земляника – и столько ее, что ступить невозможно! Ивовые косицы, колышущиеся на холодном ветру, а за ними – строгие темные силуэты вековых сосен и елей. Вот он, Дом. Вот она, Жизнь. И не вернуться в жизнь – разве можно? Есть ли что-то иное, кроме этого покоя и бесконечного рождения? Серебряный ручеек под землей резко вильнул в сторону, потянулся на север. Мара ощущала, как из всех уголков Гарварны духи медленно тянутся к Древу Бессмертного, и сотни сердец бьются в едином ритме и дрожат сладковатой и светлой тоской. Ее собственное сердце, отныне не принадлежащее ей, потягивало точно так же. В тишине слышались шелесты, шепоты, еле уловимое дыхание, тихий стук. Шорох шагов. Серебряный звон искорок. Песнь огоньков. Как только сумерки опустились на леса Гарварны синим плащом, болотные искорки сами появились. Нынче им – сиять так ярко, как не сияли в летние ночи, да петь так звонко, будто в первый и последний раз. Впрочем, так оно и было. Что-то заканчивалось, а что-то начиналось. Перед лицом завис огонек. Мара вдруг ощутила что-то совсем иное, увидела то, чего не видела никогда в своей жизни: из мягкой глубины голубоватого сияния на нее глядели глаза. Красивые, бесконечно красивые глаза с бликами солнца на донышках. Она вгляделась в эти искорки. Под кожей - где-то в области шеи – волной прошлась удивительная дрожь: приятная, незнакомая, похожая на сердцебиение птички. А вокруг разливался тихий, ласковый звон, словно существо пело ей. Ведьма замерла, глубоко вдохнула – и открылась ему. А затем был тихий голос. Вереница образов. Цепочки слов. Тайный путь. Вот выходишь ты из дома, босиком да по выпавшему снегу, да бежишь, а за тобой - волнами легкая синяя, белая, серая ткань тумана, из ниоткуда возникшая. А ты все бежишь, бежишь, хватаешь губами холод, смеешься, руки раскидываешь, дрожишь. И все дальше, дальше. Следом за исчезающими огоньками, синими и фиолетовыми, ловя их в замерзшие, но теплые ладони. Выдыхаешь пар-воздух, скользящий по ключицам, и бежишь. Замираешь. Танцуешь в синей, хрустальной тьме. Среди призрачных, легких силуэтов ночных духов... Среди волн мягкой темноты, мягких сумерек... Слушай. Молчи. А дрожь под кожей ходит и ходит, заставляет прикрывать глаза и улыбаться, заставляет ловить под веками вспышки и незримые образы. И вновь все, как в тумане сером. Вновь срываешься со своей жердочки, птичка, и нет уже тебя здесь. Духи, милые мои духи, спасибо вам за свободу от тела, чтоб можно было убегать босиком по снегу следом за хвостами синих комет, следом за сумрачными нитями. Новый бег-полет, и ты бежишь, пока силы есть, ловишь ладошками снег, и бежишь. Дальше. Дальше. Так далеко, как только можешь - до обрыва, где высокая трава пригибается под ветром, где снега остались позади, и лишь вереск да полынь вокруг. Лишь бесконечность моря далеко внизу. Разбегаешься, и не падаешь. Летишь... Губами, приоткрытыми - воздух. И петь. Руками, дрожащими руками - звезды. Глаза - закрывать. Растворяться. Слушать. Быть. Невидимость и тонкий сумрак. Назад - не оглянуться. Дальше, дальше... Волны сумраков, таких цветных, таких одинаковых. Так вода захлестывает легкие, когда ты падешь в глубокое синее море, так жжет и душит, так уходят жемчужины дыхания вверх, к колышущейся поверхности. Но ты растворяешься. Тебе не нужно дышать. Ты и есть воздух. Ты и есть волшебство сумрака, ты и есть смеющийся дух, ты и есть развевающаяся трава над обрывом... Огонек дрожал перед ней, а она дрожала, глядя в него. А потом искорка взвилась вверх, так далеко и высоко, растаяла в сизой дымке. Сердце колотилось где-то у горла, и Мара старалась дышать глубоко и мерно, пытаясь вспомнить саму себя – да только больше не было ее самой, и не было больше ничего. Только звездное колесо и прорастающая прямо из сердца серебряным ростком пустота. Огоньки знали гораздо больше, чем самые древние духи. Огоньки и были ими, самыми древними, самыми первыми. Их радость, их детская беспечность – вот она, та самая сила, то самое важное, самое светлое знание, что вынесли они из сердца Бессмертного. Растворяясь в Нем и обретая собственное сердце, они навек освобождались от плоти, от оков, становясь чистым светом. Чистой радостью. Чистой Жизнью. Мара точно знала, кем бы хотела вернуться в мир. Деревья расступились, и в густой синеве сумрака появился силуэт исполинского древа, в ветвях которого вспыхивали синие и золотые искры. Шелестела листва, духи пели в кронах, и из темноты выходили тонкие, туманные, легкие фигуры, а вокруг них звенели серебром огоньки, высвечивая лица и сердца древних духов Гарварны. Мара поклонилась низко, до самой земли, закрыв глаза. Ночь Сна настала.