Ради тебя готов вырубить все осины

Позади осталась пылающая Сотоба. Кажется, всё сгорело в том огне — и шики, и люди. И старые связи, и старая дружба, и храм, в котором он служил, и родители, и… всё. Всё сгорело, а он остался, вырвался из лап огня — но и он уже не тот Мурой, которым был. Он умер. На самом деле он уже мёртв, а то, что ходит, говорит — ложь, обманка. Он не дышит. Ему это уже не нужно. Его сердце не бьётся. Но молодой монах не сожалеет ни о чём, когда смотрит на ту, ради которой совершил, по сути, предательство человеческого рода. С тех пор, как он увёз её из огненной деревни, и они поселились в городе, Сунако стала даже улыбаться. Кажется, она забыла все ужасы, выпавшие на её долю, и снова училась радоваться жизни — если их существование можно назвать жизнью. Мурой часто забывал об истинном возрасте Сунако и воспринимал её, как ребёнка. Иногда кроме крови в пакетиках приносил из города игрушки: куклы, плюшевого медвежонка. Кукол Киришики не любила, а вот медвежонок ей понравился, она спала с ним в обнимку и выглядела так невинно, будто и не была убийцей сотен людей. Впрочем, Сейшин и не воспринимал её, как убийцу. Никогда не думал об этом. Сунако — просто девочка, просто ребёнок. Неважно, сколько ей лет на самом деле. Она потерялась. Умершая в столь юном возрасте, она не могла справиться со своей сущностью. Молодой монах искренне жалел её. Солнечные дни до сих пор пугали Сунако, напоминая своим светом буйство огня. Днём они обычно спали, тщательно занавесив окна, чтобы в квартиру не проникал ни один лучик солнца. Специально Мурой купил тёмные жалюзи, объяснив хозяйке квартиры, что его сестрёнка страдает от боязни света. Этим летним днём Сейшину не спалось. Он лежал под одеялом, закрыв пустые глаза, и думал. Пытался вспомнить молитву — не мог. Молитвы позабылись. Та радость, с которой он раньше отдавался молитве, тоже позабылась. И перед глазами вставала фигурка маленькой девочки, плачущей у него на коленях, прячущей лицо и умоляющей её спасти. Сзади он услышал шевеление. Сунако? Он повернулся и увидел девочку в её смешной пижаме в виде кролика. Киришики смотрела испуганно и показывала на жалюзи — сегодня солнце было особенно светлым, жаркий летний полдень пробивался через неплотно закрытые окна. — Мне страшно, — шепнула Сунако и, не спрашивая разрешения, забралась на его кровать, залезла под одеяло и прильнула к нему всем телом, пытаясь согреться. Молодой монах не ощутил сердцебиения, не почувствовал её дыхания — мертва, давно мертва. И снова почувствовал болезненный укол жалости к Киришики, обнимая её и прижимая к себе, зная, что не сможет согреть, но по привычке стараясь это сделать. Девочка ткнулась носом в его ключицу, закрыла глаза, задышала ровнее. Мурой погладил её по волосам, пропуская между пальцами тёмные пряди, которые так резко контрастировали с белизной его худых ладоней. — Сейшин, — тихо попросила Сунако, — расскажи мне что-то. Молодой монах давно ничего не писал — его рукописи и наброски тоже сгорели в Сотобе, и он не сожалел о них. Но он был писателем, и потому часто придумывал что-то, не записывая, просто нося в себе. Он продолжил успокаивающе гладить Киришики по волосам, погладил по худенькой спине с выпирающими лопатками. Она прижалась к нему теснее, словно стараясь спрятаться от всего жестокого мира под его одеялом. — Ну, слушай, — начал Сейшин, — жила-была девочка… Принцесса. Она жила в чудесном замке на берегу моря, с мамой и папой. Каждый день она гуляла у моря, собирала замысловатые раковины, которые выбрасывали на берег волны… Он вёл рассказ, а Сунако успокаивалась в его руках. Неожиданно обняла его за шею, притянулась ещё ближе. Мурой подумал, что она хочет крови, инстинктивно ища пищу в нём, зашевелился, чтобы принести ей пакетик из холодильника, но Киришики остановила его. Подтянулась выше, оказавшись с ним лицом к лицу. Молодой монах заглянул в её пустые глаза, и почему-то ему показалось, что он видит в них ночное небо. Киришики коснулась губами его губ, и по телу Сейшина прошёл электрический ток — это неправильно! Она ребёнок! Но ведь ей столько лет… Она старше его. Она намного старше. Сунако углубила поцелуй, коснулась холодными ладошками его щёк, гладя кожу пальцами. Сейшин притянул её к себе, понимая, что всё должно кончиться только поцелуем. «Она ребёнок, — напоминал он себе, — Она ребёнок». Киришики видела, что Мурой сопротивляется, и продолжать не стала. Всё же она была женщиной, взрослой женщиной, пусть тело ребёнка и отвлекало от истинной её сути. — Прости, — шепнула она в его губы, скользнула обратно вниз, пряча лицо на его груди, — рассказывай дальше. Сейшин коротко выдохнул, всё ещё чувствуя вкус её губ, погладил по макушке, прижимая к себе. — Так вот, однажды принцессу похитил дракон… Через пять минут Сунако уже спала. Она не дышала, но глаза её были закрыты и лежала девочка тихо. Всё же Мурой не решился тревожить её сон, относя Киришики в её постель, и оставил рядом с собою, лёжа без сна и поглаживая её волосы. Он оставил в пылающей Сотобе всё. Но в этой девочке он обрёл новый смысл жизни.