Savin' me

      Стены темницы дышали холодом несмотря на то, что такого понятия в Асгарде не существовало. В подёрнутой темнотой камере каждый звук заставляет вздрагивать и ёжиться. И без того продрогшее тело табуном оббегали мурашки, потому что любой шорох мог предвещать ещё какую-то напасть.       Силясь поймать хоть какие-то струйки тёплого воздуха, дувшие из решётчатого окна, Локи уже устал размышлять и верить в то, что вырвется отсюда. Всякая идея побега разбивалась о гранитные стены его камеры, потому что в ней был хотя бы один пункт, осуществить который не представлялось возможным. Сначала застенчиво напоминавшая о себе безысходность уже во всю тарабанила по вискам, но Локи ещё силился ей сопротивляться. Пока за окном светили звёзды и было желание увидеть их не сквозь решётку, он превозмогал себя и продолжал думать.       Встретили странно. Ни упрёков, ни косых взглядов, ни проклятий… Будто каждый житель Асгарда переживал его падение. Сейчас Локи понимал это, каким бы омерзительным их сострадание ему ни казалось. Руки отца дрожали, когда пришлось выносить приговор, но был он прежде всего царем, а уже потом отцом. Локи краем взгляда замечал мать, а той едва доставало сил смотреть на него — закованного в кандалы, не имевшего права даже возразить. Он виновен — умом она это понимала, но сердцем... Ему даже не дали последнего слова, потому что было слишком много свидетелей его злодеяний. Никакие оправдания бы не сработали, ничто бы не смягчило его наказание — разве что весь Асгард бы вдруг будто проснулся от неведомого дурмана и заявил, что Локи не виновен.       — Локи, сын Лафея! Дабы обезопасить все девять миров от твоих дальнейших злодейств, мы лишаем тебя всей магической силы и голоса. Так же ты будешь заточён в темнице до тех пор, пока мы не решим, что ты раскаялся в своих проступках.       «Ха! Голоса… А вы уже не лишили меня голоса?» — скривился Локи, пытаясь натянуть улыбку под холодящим кожу железным кляпом.       Приговор громом прокатился по Залу Советов. Стражи, окружившие Локи, приступили к выполнению воли царя. Старый правитель, поднявшись с трона, вдруг подошёл к стоящему на коленях сыну. Локи никогда не видел его таким... уставшим.       — Мне жаль, мой сын… — полушёпотом произнёс Один.       «Мой сын…» Локи чувствовал ещё большее омерзение, потому что слышать слово «сын» от того, кто никогда ему не был отцом – чистейшее враньё. На секунду Локи даже усомнился в своём звании бога лжи.       — Иного выхода у нас нет. Я лишь надеюсь на твое здравомыслие. Хоть толика его у тебя должна была остаться.       Один не был глупцом и, несомненно, понимал, что им движет, но довольствоваться одним лишь пониманием в момент привселюдного унижения Локи не был намерен.       Понимание... пускай зачатки его — Локи уже знал, что оно ему на руку, и планировал обязательно воспользоваться этим преимуществом. Чем лучше остальные узнают его, тем проще будет ими манипулировать. Эта единственная мысль билась в его голове и тогда, когда его распинали на пыточном столе и зашивали рот. Она не давала свихнуться от боли, потому что какая-то часть его воспалённого ума осознавала вину. Но это не означало, что Локи собирался смириться со своей участью. Сам себе на уме, он лишь отмечал, что это часть его великого плана.       «Я не буду равным Тору. Я его превзойду», — тихо радовался своим мыслям Локи. Его мятежная душа рвалась в бой, даже когда тело томилось в кандалах и за каменными стенами темницы.       Поверх истерзанных иглой губ снова натянули кляп, который теперь не просто холодил, а жёг лицо морозом.       «Они боятся меня даже в таком беспомощном состоянии», — радовался про себя Локи.       Радовался ли он раньше своему статусу чудовища? Локи не помнил. Рад ли этому сейчас? Несомненно. Перед ним открывалось поле непаханое возможностей, которых раньше не было по одной простой причине.       Благоразумие.       То самое благоразумие, которое в нем воспитывал Один. Сколько благоразумия нужно, чтобы обречь народ Йотунхейма на прозябание в пустошах? А сколько, чтобы усыновить йотунское дитя?       Кандалы на руках с каждым днём тянули к земле сильнее. Заточение в холодном подземелье и питание через трубочку (а иначе и нельзя с зашитым ртом) брали своё: щёки и глаза ввалились, кожа стала сухой и шершавой. Попытавшись наколдовать себе огня, чтобы согреться, Локи с ужасом понял, что наручники сдерживают всю магию. Один ответственно подошёл к выбору наказания. Заставить почувствовать себя ни на что не способным ничтожеством — он мог бы гордиться своей изобретательностью по части пыток!       Время от времени Локи позволял себе минуты слабости и, свернувшись калачиком, пускал скупую слезу. Оттого, что никто не знает об этом, он радовался ещё больше. Ещё сильнее катились по щекам солёные капли, ещё меньше терзала безысходность, уходя вместе с ними. Вдоволь наплакавшись, он принимался дальше раздумывать над путями побега.       В темнице у Локи нечасто бывали гости. Либо о его существовании упорно пытались забыть, либо к нему никого не пускали в воспитательных целях. В любом случае, Один не любил выносить сор из избы. Вероятно, можно было пересчитать на пальцах одной руки личностей, которые знали, где Локи сейчас находится. Хотя тому было совершенно наплевать на то, что, может быть, его просто ограждают от народной молвы. Ему просто слабо верилось в это. Раз уж с ним так поступили, то ни о какой заботе речи быть не может — Один просто покрывал семью от позора.       Время от времени тяжелая железная дверь его камеры отворялась, и на пороге появлялась мать. Некогда цветущая Фригг всего за несколько дней постарела на века. Осунувшееся лицо не выражало никаких эмоций. О пролитых ею слезах говорили только опухшие красные глаза. Несчастная мать бросалась к сыну и прижимала его к своей груди так крепко, что ему не доставало сил дышать.       — Мальчик мой, что же они с тобой сделали?.. – она снимала с его лица ненавистный кляп и, боясь причинить боль, едва заметно прикасалась к исколотым иглой губам.       Всеми фибрами души Фригг желала поверить, что Локи ни в чём не виновен, часами донимала Одина мольбами смягчить наказание, но тот был непреклонен. Локи совершил страшное преступление и должен за него ответить, кем бы он ему ни был.       Фригг искала возможность облегчить страдания сына хоть немного, но ровно немного у неё и получалось. Стражи разрешили оставить в камере только тёплый плащ, чтобы Локи в один прекрасный день не замёрз насмерть. Даже йотунская кровь не спасала его, когда всю магию блокировали кандалы.       Временами захаживал и Тор. Он не говорил вообще ничего, кроме «прости». В глазах читалось столько до боли бессмысленного сострадания, что Локи, будь у него силы, выпинал бы того за дверь. Это его «прости» отравляло сильнее яда!       Тор говорил, кажется, ещё что-то об отце и о нитях на губах Локи, будто их сможет снять только тот, кто будет согласен отдать за него жизнь; бесконечно клялся, что снимет их собственноручно, очень скоро — но в ответ на его заверения Локи только шумно вздыхал. Даже будучи в таком скверном положении, он продолжал видеть в Торе конкурента, чувствовать себя в его тени. Он слышать не хотел, что Тор никакой вражды к нему не питает. О нет, Тор отнюдь не врал, когда клялся в вечной братской любви — просто его непоколебимая вера сейчас выглядела как пятое колесо в телеге.       Самыми частыми посетителями его нового обиталища были стражники. Судя по стуку сапог о бетонный пол, их вокруг наставили столько, будто Халка сдержать пытались. Локи передёрнуло, когда он вспомнил встречу своего лица с полом. С подачи Халка. Пять раз. Воспоминание не из приятных, но осознание того, что одного-единственного, лишенного всех сил пленника стережет целый отряд из гвардии Одина, так же, как стерёг бы того зелёного монстра, не мог не рассмешить.       «Если они продолжают меня бояться, то никакие сверхмеры меня не остановят», — был уверен Локи. И не зря.       С какой бы бдительностью его не охраняли, они не учли маленькой особенности, — это был Локи. Он был способен найти лазейку из любой тюрьмы. В конце концов, не так уж и ответственно отряд подошёл к своей обязанности, если кормить его отправляли стражника с ключами на поясе. Локи, шумно втягивая через трубочку бульон, поглядывал на пояс надзирателя. На нём среди больших ключей для дверных замков висел ключик поменьше, а значит — у Локи есть шанс выйти отсюда. Только бы руки освободить.       Сомнение закралось чуть позже: слишком уж всё это легко — просто снять ключ с пояса. Если заколдованы оковы, то и ключ вероятно тоже. А что случится, если взять его в руки, Локи очень живо себе представлял — вплоть до того, что мог лишиться рук.       «Вот и проверим», — терять было нечего, и Локи начал строить новый план по своему скорейшему освобождению.       Заботливо принесённый матерью плащ был так же заботливо отобран стражниками за то, что Локи пытался пряжкой от ремня разогнуть звенья цепи.       «Первый пункт готов».       Локи довольно потёр руки, понимая при этом, что очень скоро ему станет невыносимо холодно. Еду ему всегда приносили почти сразу после заката, потому он успел бы замёрзнуть до посинения. Оставалось уповать на милость стражи и ожидать от них помощи и прихода лекаря. Как ни странно, Локи дождался.       Якобы при смерти распластавшись на холодном полу (актёр из него был ещё тот), он услышал скрип двери, крики «На помощь» и как кто-то укутывал его в уже знакомый плащ. Стражник усадил его себе на колени и завернул в плащ едва ли не по самые уши. Лекарю идти далеко.       Чуть выше колена в ногу уперлась связка ключей, и Локи понял, что всё идёт по плану. Даже лежит он так, что никто и не заметит, как он снимает с пояса заветную безделушку. Стражники о чём-то переговаривались, и ни один из них не видел, как рука Локи тянется к ключам. Осторожно нащупав нужный, он ощутил жжение в пальцах. Всё было так, как он и предполагал, — ключ нельзя взять в руки, однако желание выбраться из этого места было превыше инстинкта самосохранения. Локи не мог взять в руки ключ, но кольцо, на котором тот висел...       Судьба как никогда была к нему благосклонна. Эти два болвана, свято уверенные в том, что ему действительно плохо, трещали без умолку, пока Локи прямо у них под носом предпринимал попытку побега. Наконец, когда ключ был снят, Локи просто бросил его на земляной пол и прибил пылью.       Дело сделано. На всё про всё ушло чуть больше минуты. Ушло бы и меньше, если бы пальцы не задеревенели от холода.       Он уже в полубреду слышал, что происходило дальше. Голову заполонили одни лишь мысли о дальнейших действиях. Тем временем ему дали выпить какой-то премерзкого вкуса отвар, притащили в камеру некое подобие кровати, уложили его туда, по уши замотали в плащ, а дальше тишина. Локи неуверенно разлепил глаза, огляделся и понял, что один. Тело ещё била дрожь, но оно уже слушалось своего хозяина. Встав с кровати, Локи принялся осторожно обшаривать пол в поисках зарытого в пыли ключа. Находка отозвалась уже знакомым жжением в пальцах. Продев палец в кольцо, Локи извлёк из-под слоя пыли своё спасение; маленький непримечательный стальной ключик — странно, как он вообще смог заприметить эту безделушку.       Пока стража не хватилась пропажи, Локи решил освободить руки от оков. Об этом оказалось куда проще подумать, чем сделать. Едва он взял в руки ключ, как сразу же выронил его на пол — на пальцах красовались багровые следы ожогов. Подержать в руках его чуть дольше и впрямь означало лишиться рук. Не располагая ничем, кроме плаща, Локи обернул головку ключа тканью. Эффект оказался менее разрушительным, но когда почти удалось расстегнуть первый наручник, на всю камеру потянуло запахом гари. Металл прожёг плащ. Локи несказанно вовремя справился с замком, иначе остался бы без пальцев. Те же манипуляции он провёл и с остальными замками. Последний замок на ноге заело и Локи всё же обжёгся. Уродливая рана разукрасила фаланги большого и указательного пальцев левой руки, однако это не столь сильно беспокоило его — по крайней мере он был относительно свободен. Сбежать из-под носа стражи теперь не составляло особого труда. Начертив на пыльном полу несколько рун, Локи тут же растворился в воздухе. Его путь лежал в то место, где его будут искать в самую последнюю очередь. В Мидгард.