From Hell to the Hellmouth

Интерлюдия: о тайнах и медальонах

Саннидейл, Калифорния, 1997 год

      В салоне автомобиля чуть слышно играла музыка — «Лихорадка» Аманды Лир, вспомнил Ангел — водитель, ничем не примечательный молодой человек, внимательно оглядел его, но не проронил ни слова.       — Что же ты молчишь, Линдси? — добродушно рассмеялся Ангел. — До сих пор злишься на меня за отрубленную руку? Зря! Вон какую тебе в «Вольфрам и Харт» новую прикрепили, загляденье!       Линдси не ответил, лишь злобно сверкнул глазами.       — Зачем я понадобился нашей дьявольской конторе на этот раз? — продолжал Ангел, выразительно похлопывая по черному кожаному портфелю, который аккуратно разместил у себя на коленях. — Или это моё второе я, как всегда, пользуется большим спросом? Знаешь, Линдси, я иногда ужасно завидую популярности Ангелуса…       — Откуда мне это знать, — не сдержался Линдси. — У меня нет в анамнезе подобного психиатрического диагноза!       — Нет — значит, будет! К счастью, у Дарлы есть немалый опыт ухода за такими больными, — ухмыльнулся Ангел, многозначительно кивая на дернувшуюся было правую кисть в чёрной перчатке. — Итак, к делу, мистер Макдональд. Что конкретно предлагает мне «Вольфрам и Харт»? ***       Крутая команда охотников на демонов терроризировала ночной Саннидейл, причём состояла она из двух пришлых вампиров и одной посланницы Высших Сил. Сама местная охотница оказалась не у дел.       «И зачем здесь нужна я?» — подумала Баффи, присаживаясь за столик и бросая тоскливый взгляд на танцпол, где под что-то зажигательное соблазнительно двигались Корделия и Хармони, приманивая сомнительных типов всех человеческих и нечеловеческих рас, к собственному несчастью оказавшихся в сонном калифорнийском городишке. Спайк цедил виски, закусывал луковыми колечками и хмуро взирал на окружающих. Вечер явно не удался.       …Рестфилдское кладбище они очистили за считанные минуты, при этом Спайк, не глядя по сторонам, машинально протыкал кольями выползающих из-под могильных плит вампиров, а Хармони, радостно хихикая, гоняла успевших восстать мертвецов вдоль ограды. Истребительница за помощниками не успевала и раздражалась все больше.        Корделия, видимо, чтобы продемонстрировать Баффи её ненужность, прогуливалась рядом с ней и ненавязчиво пыталась разговорить.       — Как тебе школа? Я в ней училась когда-то…       — Средней паршивости. Скучные уроки, доставучие учителя, противный директор.       Баффи тоскливо оглянулась на увлеченного рутинной работой Спайка и попыталась ускориться, чтобы обнаружить первой и уничтожить сегодня хотя бы одного кровососа, но Корделия, похоже, не собиралась оставлять её в покое.       — Часто заглядываешь в библиотеку? Баффи тотчас же вспыхнула, не хватало ещё, чтобы её экзаменовали все, кому не лень.       — Я стараюсь изучать то, что предлагает мне Наблюдатель, и не моя вина, что мне не хватает времени зубрить особенности демонических рас по его пыльным фолиантам!       — Значит, в спортзале ты бываешь чаще, — подытожила Корделия. — И то ладно.       Баффи предпочла промолчать.       — Здесь уже чисто, — подбежав к ним, сообщила Хармони. — А пойдемте-ка в «Бронзу», вчетвером. Там тусовка гораздо занятнее. Вспомним старые добрые времена… Ты же рад нашей компании, Спайк?       — Да куда же от вас денешься? — пробурчал тот, стараясь не встречаться с Баффи взглядом. ***       Ангел, не выказывая каких-либо эмоций, смотрел на конверт, который протягивал ему Линдси.       — А ты не очень-то и любопытен, — заметил адвокат. — Не хочешь узнать, что там?       — Уверен, очередной артефакт, призванный освободить Ангелуса. Радует, что «Вольфрам и Харт» не оставляют попыток окончательно нас разделить.       — Неужели ты этого не хочешь? — Линдси пытливо взглянул на Ангела, затем положил конверт на портфель. — Мне всегда казалось, что хотя бы в этом отношении ты завидуешь Спайку.       — Что-то ты сегодня зациклился на данной теме, Линдси. Завидовать Спайку? — Ангел улыбнулся. — Я похож на идиота? Завидовать тебе — куда ни шло, но Спайку?       — Мне? — Линдси побледнел и невольно посмотрел на правую руку. — Ты неисправим.       Ангел осторожно приподнял конверт за край и положил во внутренний карман куртки. Линдси облегченно вздохнул.       — Так что передать моему начальству? Ты согласен?       — Разве «Вольфрам и Харт» нужно моё согласие?       — Нет, конечно. Это просто формула вежливости, — пожал плечами Линдси. — Увы, я должен возвращаться в Лос-Анджелес… Передавайте привет мистеру Уинтерсу, мистер ОʼНил.       — Всенепременно, мистер Макдональд.       …Выйдя из машины, Ангел тотчас же направился в сторону ночного клуба «Бронза». Двадцать четыре часа для активации медальона в Саннидейле были не таким уж большим сроком, стоило поторопиться.       А ведь ещё нужно будет уговорить Спайка. ***       Когда тёмная фигура Ангела скрылась за поворотом, Линдси извлек из кармана золотой по виду медальон с россыпью ярко-зелёных сверкающих камней и задумчиво покачал его на длинной цепочке.       В конце концов, игра стоила свеч.

Глава восемнадцатая, в которой инспектор Уинтерс неожиданно становится праздничным блюдом, а также проникается гордостью за британскую армию.

Саут-Хэмс, Девоншир, 1880 год

      Сознание, казалось, вернулось в один миг, словно отлетевшая душа решила вновь возвратиться в тело — только что не было уже на свете такого человека как Уильям Уинтерс, и вот он, внезапно воскрес. На этот раз его физическая оболочка с комфортом расположилась на мягкой постели, под тёплым одеялом и не была скована цепями. Впрочем, необычайная слабость не позволяла ему проверить, поменялся ли его статус пленника на другой, более приемлемый.       — Жить будет, организм восстанавливается довольно быстро, — услышал Уильям. — Тут было что-то другое, до метаморфоза ему ещё далеко.       — Уверены, доктор Уолш? Мы же не знаем, что из него получится, поэтому надо предусмотреть все.       Доктор Уолш скептически хмыкнул.       — Предусмотреть все? Да вы, никак, оптимист, Гарольд!       Уильям незаметно приоткрыл глаза и принялся сквозь ресницы следить за доктором Уолшем и полковником Адамсом, которые стояли рядом с его кроватью и каждый увлеченно рассматривал на свет по флакону с темно-красной жидкостью, причем Адамс то и дело приоткрывал пробку и принюхивался к содержимому.       — Интересный экземпляр, чрезвычайно интересный, — восхищенно повторил несколько раз доктор. — Решайтесь, Гарольд, вряд ли еще такая же возможность представится нам в ближайшем будущем!       — Не спорю, доктор, ваше предложение звучит заманчиво, да и аромат просто соблазнительный, но… неизвестно, чем все для меня обернётся! Это ведь не ваш гомункулус…       — Вкус неизведанного, Гарольд! Кроме того, вы все равно попытались бы вкусить сей плод с наступлением полнолуния, так почему не сейчас, когда вы находитесь в здравом уме и трезвой памяти?       — Уговорили, — быстро произнёс Адамс, взболтал жидкость во флаконе и залпом выпил.       — Ну как? — с любопытством спросил доктор Уолш.       Полковник облизал губы и жадно уставился на Уильяма.       — Потрясающе! Просто волшебно!       — Хотите ещё?       Полковник протянул дрожащую руку ко второму флакону; лицо раскраснелось, глаза сверкали лихорадочным блеском — все его тело била крупная дрожь, казалось, он из последних сил сдерживается, чтобы не выхватить у доктора столь желанное угощение.       — Не спешите, друг мой, — успокаивающее произнёс Уолш. — Постарайтесь пить осторожно, маленькими глотками, а то хмель ударит вам в голову. Держите. Адамс взял себя в руки и сделал, как было велено: откупорил сосуд и медленно, практически целую вечность, смаковал напиток.       — А теперь, — доктор подошёл к Уильяму и взял его за руку — та обвисла как плеть, нечувствительная, совсем чужая — и полоснул ножом по правому запястью. — Идите сюда, Гарольд, — приказал он, и полковник послушно шагнул к кровати, опустился на колени и принялся тщательно слизывать выступающую кровь, все быстрее и быстрее, а потом впился в руку острыми клыками, раздирая плоть и ломая кости.       Вместо боли Уильям почувствовал, как холод сковал его внутренности, сдавил грудную клетку так, что он не мог дышать, а затем его кровь превратилась в лёд и разорвала остановившееся сердце.

Девангири, индо-бутанская граница, 1865 год

      Он знал, что все было кончено: форт захвачен бутанцами. Вокруг лежали груды истыканных стрелами и порубленных мечами тел в красных мундирах — дичайшая картина, нелепая — средневековые наемники уничтожили хорошо вооруженный состав гарнизона…       Он был ещё жив, но знал, что смерть уже склонилась над ним, чувствовал ледяное дыхание пустоты и небытия. Бескрайнее ночное небо сияло мириадами звёзд — в горах они ярче и ближе, а он все ещё здесь, на земле.       «Чего ты ждешь, — сказал он себе. — Кости переломаны, в кишках дыра, неужели ты собрался выжить? Да еще и окружённый вражескими ордами?»       Уж лучше бы он был без сознания, тогда бы не приходилось терпеть эту ужасную боль и терзаться мыслями о нелепости собственной жизни. Зачем он вступил в ряды британской армии? О, гордыня — действительно смертный грех… Ведь не остался бы он, сын младшей дочери Дэвида Хартфорда, без средств к существованию, в конце концов, даже отчим к нему благоволил и не обошел бы стороной в завещании, но взыграла дурная кровь Адамсов, и вот он делает военную карьеру на Востоке… Делал. Теперь матушка прочтет в письме, что её непочтительный сын Гарольд погиб, обороняя богом забытый форт. А как же не хочется умирать в двадцать пять лет! Все бы отдал ради того, чтобы жить!       Раздались тихие шаги. Кто бы это мог быть? Наверное, бутанцы все же решили собрать трупы англичан, очистить Девангири (1) от скверны; а смерть за ним так и не пришла. Когда же, господи? Что же ты медлишь? Сколько можно терпеть?       — Капитан Адамс?       Он бредит, конечно же, бредит. Откуда здесь может взяться хлыщ в черном фраке и белых перчатках, в пестром шейном платке и с гвоздикой в петлице, джентльмен с незапоминающейся, рядовой внешностью, коих полно в столичных клубах и театрах?       — Я здесь. Вы хотели меня видеть.       «Какая занятная галлюцинация… А вдруг я действительно хотел увидеть здесь кого-нибудь из той далёкой, мирной жизни?»       — Вы изъявили желание остаться в живых, я могу это устроить.       «Боже, какой абсурд. А может быть, я уже умер?»       — Нет, вы ещё живы, капитан, но вам остались мгновения. Скажите «да», и я подарю вам жизнь.       «Вот так просто?»       — «Да» означает ваше согласие на все мои последующие действия, но я гарантирую вам жизнь. Решайтесь. Всего одно короткое слово — и смерть забудет о вас.       — Да, — выдавил он.       — Прекрасно. Вы заплатили мне, хотите знать цену?       Он с удивлением понял, что боль исчезла, и на теле нет ни единой царапины.       — Я отдал вам свою бессмертную душу, — уверенно сказал Адамс.       — Что ж, в этом утверждении есть смысл, — рассмеялся франт. — Но в первую очередь, как бы двусмысленно это не звучало, мне необходимо ваше тело.

Саут-Хэмс, Девоншир, 1880 год

      Уильям проснулся от яркого солнечного света. За окном, забранным решётками, в саду шелестела осенняя листва, радуя глаз переливами оттенков жёлтого и красного. В комнате никого не было.       Он осторожно сел в кровати, опустил босые ступни на мягкий ковёр и попытался встать, но голова тут же закружилась, и ему пришлось вернуться в постель.       Что же с ним, чёрт побери, произошло? По ощущениям было похоже, что его заживо вскрыли, обескровили, а потом наполнили ледяной ртутью и зашили без малейшего следа. Интересно, а полковник Адамс, вкушавший его руку, ему привиделся? Конечно, правая кисть совершенно цела и ничуть не болит, однако осточертевшая магия может и не это.       Внезапно раздался негромкий звук колокольчика, скрипнула дверь и в комнату вошёл доктор Уолш, на этот раз — один.       — Добрый день, инспектор Уинтерс! Как вы себя чувствуете?       — Вижу, вы-таки нашли приличного колдуна, обзавелись запирающей печатью и поэтому перевели меня из подвала наверх?       Доктор рассмеялся и хитро посмотрел на Уильяма.       — Нашёл, как не найти? Все для удобства дорогого гостя. — Он пощупал пульс, довольно кивнул и снял одеяло. — Вижу, вы уже пытались вставать? Опрометчиво, молодой человек. Вы ещё не оправились от ран.       Уильям послушно повернулся с боку на бок и позволил натереть себя какой-то мазью, приятно пахнущей травами.       — А что за раны, доктор Уолш? По моему скромному разумению, во время нашего с вами разговора я был вполне здоров, хоть и несколько потрепан, однако ж…       — Вы помните, что с вами произошло после нашей встречи, инспектор?       «Как не помнить? Я случайно проник в разум Ангела/Ангелуса, он нанес ответный визит и устроил показательную порку».       — Смутно. Кажется, мне внезапно стало плохо и горлом пошла кровь. Доктор нахмурился, затем извлек из принесенного с собой саквояжа пузатый флакон — точь-в-точь такой же, из которого пил красную жидкость полковник Адамс, только на этот раз содержимое было абсолютно прозрачным — и, сняв крышку, протянул Уильяму.       — Видите ли, дорогой инспектор Уинтерс, помимо внутреннего кровотечения, с вами приключился целый ряд неприятностей, в том числе и появление ран по всей поверхности вашего тела. «Ego enim stigmata Domini Iesu in corpore meo porto»(2), — сказал бы я на вашем месте, но не будучи католиком, решил, что дело в другом. ­       — Возможно, реакция организма на моё магическое перемещение в пространстве? — предположил Уильям, сел в кровати, взял в руки флакон и приблизил к носу. Жидкость отчетливо пахла лимонами. -­ Хартфорд­-мэнор находится на приличном расстоянии от Лондона, моя непривычная к подобным пространственным путешествиям физическая оболочка могла пострадать… ­       — Достойная версия, ­ похвалил его Уолш. ­- Я бы тоже пришел к такому выводу, не доведись мне сталкиваться в прошлом с подобными случаями, так что, поверьте мне, инспектор, дело в вас и только в вас!       -­ Во мне? ­ изумленно отозвался Уильям. ­- Что вы хотите этим сказать?       Доктор Уолш снова открыл свой саквояж и достал из него пухлую записную книжку. ­       — Помните, при нашей первой встрече я назвал вас «гомункулусом»?       — Такое сложно забыть, ­ — нервно рассмеялся Уильям. ­ — Я, признаться, не понял, каковы причины такой характеристики, ведь гомункулус — это существо, которое создают искусственным путем, а у меня были родители… ­       — Смею вас заверить, уважаемый инспектор Уинтерс, что наличие родителей не гарантирует, так сказать, полной естественности вашего происхождения. Конечно, никто уже не выращивает гомункулусов в ретортах, женский организм подходит для этого процесса гораздо лучше. Покойная супруга моя, к примеру, никогда бы не поверила, что ее долгожданная дочурка ­ сугубо мое творение, а ее чрево послужило лишь инкубатором. Однако мои гомункулусы мне понятны, а вот вы или полковник Адамс… ­       — Полковник Адамс? ­ — с живейшим интересом произнес Уильям. ­ — Но если он ­ не ваше создание, то как вы узнали о его происхождении? Или у подобных существ есть какие-то отличительные черты?       Вместо ответа доктор Уолш достал из кармана часы, затем вздохнул и указал на флакон, который Уильям по-прежнему держал у рта. ­       — Лекарство, молодой человек. Вам необходимо принять лекарство. Уильям решительно опустошил сосуд.

Шимла, Британская Индия, 1870 год

      По прошествии пяти лет Гарольд Адамс убедил себя, что Девангири ему приснился. Да и как оно могло быть иначе? Он ведь так стремился очутиться там, когда их полк выдвинулся из Ассама, что, несомненно, мысль об этом не покинула его и во время лихорадки, отправившей его на несколько недель в беспамятство, но разговоры в лазарете, которые уловило его ухо, привнесли в его бред картины с разгромом форта.       Поначалу Адамса мучили кошмары, в которых безликий джентльмен с алой гвоздикой в петлице вынимал из его груди сердце и с аппетитом уплетал; затем вставлял вместо сердца камень, который тут же принимался биться о сломанные ребра, причиняя ещё более дикую боль. Он просыпался в холодном поту и боялся притронуться к телу, словно оно и вправду было вскрыто, не решался пошевелиться, будто попробуй — и вернутся адские боли, он опасался даже дышать. Через пару месяцев после выписки из лазарета кошмары прекратились.       Новость о победе над бутанцами почему-то не принесла капитану ожидаемой радости: даже будучи всего лишь картинкой в воспаленном лихорадкой мозгу, Девангири продолжал отбрасывать мрачную тень на гарнизонную рутину. Впрочем, Адамс нес службу добросовестно, и его старания не остались незамеченными. К концу 1865 года его вызвали на северо-восточную границу Бенгалии, где он уже получил чин майора; его честность и открытость помогли снискать немалую популярность среди подчиненных, а полное отсутствие каких-либо порочащих честь британского офицера качеств хоть и вызывало определённое недоверие (не уличен — значит, хорошо скрывает), тем не менее, позволяло надеяться на неплохую карьеру. В августе 1870 года он отправился в Шимлу, уже шестой год бывшую летней столицей Британской Индии и пришелся по нраву местному командованию.       Пять лет пролетели незаметно. Пять лет, за которые Гарольд Адамс успел разжечь в себе погасшее было желание обладать — славой, деньгами, положением в высшем обществе — и непременно вернуться домой, в Девоншир, а может быть, осесть в Лондоне, ведя достойную жизнь состоятельного человека. Когда это желание переросло в твердую уверенность, что все так и будет, пришло письмо от матери. Точнее, пришли целых три письма — первое, от сердобольной тетушки Маргарет, которая регулярно снабжала его информацией о происходящем в Хартфорд-мэнор, второе, от юного кузена Генри, лелеявшего мечту о службе на Востоке и поэтому методично выпытывающего «как там все, в Индии» и третье, ставшее для него абсолютной неожиданностью. Не сдержав нетерпения, он распечатал узкий легкий конверт, подписанный знакомым с детства аккуратным мелким почерком.       За все восемь лет службы Адамс не получил от Беллы Бурже, урожденной Хартфорд, ни единой строчки в ответ, хотя сам писал исправно, каждый месяц, как и подобало любящему сыну, интересовался её самочувствием и здоровьем месье Бурже, урожаем винограда и ценами на вино, а также подробно описывал свой индийский быт и делился различными наблюдениями об окружающих его реалиях. Адамс особо не задумывался о причинах молчания матери: вполне возможно, письма до неё не доходили, или властный супруг запрещал ей что-либо писать мятежному сыну; однако он продолжал рассказывать ей о себе и ни в одном письме не упрекнул её в холодности и жестокосердии.       Неожиданное письмо представляло собой несколько сумбурных строчек, из которых майор Адамс понял только одно: мать расстроена и терзается муками совести. Причины он не знал, оттого и крепко задумался.       «Возлюбленный сын мой, я (зачеркнуто) прошу тебя понять (неразборчиво), ибо ты единственный (зачеркнуто). Моя поддержка и опора в этой жизни! Да, признаюсь, я поступила несколько опрометчиво, встав на сторону твоего отчима, но разве он желал тебе зла? (зачеркнуто)       Умоляю тебя простить нас, ибо мы… я (зачеркнуто).       Когда ты решишь вернуться к нам, то (неразборчиво).       Буду молить за тебя Бога. Прощай, Гарольд».       …В письме тети Маргарет говорилось о том, что ее младшая сестра Белла покончила жизнь самоубийством.

Саут-Хэмс, Девоншир, 1880 год

      Интересные у вас сны, Уильям       «Ангел».       Уильям Уинтерс резко открыл глаза, стараясь понять, снится ли ему появление гостя в своей голове или же тот в действительности опять решил осчастливить его своим присутствием.       Добрый вечер. Простите за просмотр ваших видений, они довольно занимательны и восполняют пробелы в моих знаниях относительно Гарольда Адамса.       За окном уже смеркалось, на улице шел дождь. Уильям встал, пошатываясь, подошел к окну и уткнулся лбом в холодное стекло.       «Что вы от меня хотите?»       Лично мне вы просто очень интересны, Уильям, полагаю — остальным тоже. Любопытно, кто вас создал и зачем.       «А зачем вообще создают гомункулусов?»       Ремесленник преследует утилитарные цели, художник стремится к совершенству. Тот, кто создавал вас — судя по всему — был ученым, желавшим превзойти самое себя, почувствовать себя Богом. Вот почему доктор Уолш так хочет познать ваше естество, понять принципы вашего существования. Вы для него — поразительная загадка, и он не в силах отказаться от вас, как впрочем, и от полковника Адамса.       Уильям, борясь с головокружением, вернулся в кровать, лег и уставился невидящим взглядом в потолок.       «Я привык считать себя человеком».       А разве вы не человек? Человек! Только без изъянов, присущих большинству. Вы умны, хороши собой, прекрасно развиты физически — возможно, пока не совсем понимаете, на что способны, но разве вам не знакомо чувство превосходства над другими?       «А вам?»       Мне — нет. Этим фактом гордится Ангелус… К сожалению, должен вас покинуть, думаю, вам с ним пока знакомиться не стоит. На редкость отвратительный тип.       Уильям прислушался к звенящей тишине внутри себя. Как бы то ни было, Ангел — единственный из всех, кто мог достаточно правдиво ответить на любой его вопрос. Но ведь спрашивать кого-то совсем не обязательно! Он воскресил в памяти видения о прошлом полковника Адамса: если они, как утверждает доктор Уолш, чьи-то искусные творения, следует внимательно изучить его прошлое, наверняка, это поможет разобраться и в себе.       «Раз уж я пока не в состоянии сбежать отсюда, возможно, мне удастся узнать, с чем я имею дело», — подумал он, закрыл глаза и представил уходящие в небеса вершины Гималаев.

Шимла, Британская Индия, 1875 год

      Свежий горный воздух моментально прогнал сонливость, и подполковник Адамс в который раз порадовался прохладе, которой ему так не хватало на равнинах, особенно летом.       Предрассветное небо завораживало красотой: плавными, постепенными переходами темно-синего в светло-желтый, резкими очертаниями далеких вершин и мягкими перинами утопающих в тумане равнин. В эти моменты Гарольд невольно проникался ощущением величия мира и ничтожности собственного существования. Вот уже тринадцать лет, как он здесь, тринадцать лет отдано службе в армии, тринадцать лет жизни — бог знает, сколько ему ещё отпущено, однако этих лет уже не вернуть, они прожиты… Он, Гарольд Адамс, ещё не стар, но уже не молод — нелепый возраст между тридцатью и сорока, когда поздно менять жизнь, но рано с ней прощаться. Впрочем, на нем сейчас лежит огромная ответственность за несколько подразделений, вот и сейчас он в сопровождении отряда хорошо вооружённых солдат выехал в направлении буферной зоны для проверки готовности гарнизона: разведчики донесли, что в горах что-то затевается.       От раздумий Адамса отвлёк молодой рядовой, не так давно прибывший из Англии и только-только прошедший подготовку, восемнадцатилетний Грэм Миллер.       — Сэр, разрешите обратиться!       — Слушаю, — буркнул Адамс.       — Не нравится мне эта дорога, сэр! Что-то с ней не так!       Подполковник невольно осмотрелся: узкая разбитая дорога вела к перевалу, внизу раскинулась унылая долина, в небе уже сияло успевшее подняться над горизонтом яркое солнце.       — Что именно «не так» с нашей дорогой, рядовой?       — В прошлом месяце я уже бывал здесь и могу с уверенностью сказать — это не та дорога. Да, я знаю, что дорога одна, но она не такая, как раньше!       Солдаты, слышавшие разговор, громко захохотали: какие, право, глупости говорит этот мальчишка! «Не та дорога».       — Ты, верно, ночью по ней тогда ехал, — фыркнул кто-то. — Грэм, чувствительный ты, ну прям как девица!       Миллер тотчас же вспыхнул и отвернулся.       — Ну-ну, — примиряюще произнёс Адамс. — Излишняя осторожность ещё никому не повредила, рядовой! Продолжайте следить за дорогой!       …Ему опять снился Девангири, мёртвые тела в красных мундирах, звездное небо. Он сам тоже был мертвым, он знал это, он был в этом уверен — однако полз среди изрубленных трупов британских солдат, вглядываясь в лица, искал себя, ведь он тоже умер, а полз не он, и видел не он, и…       — Подполковник Адамс, сэр, проснитесь! Прошу вас, сэр!       — Миллер? — Адамс вскочил и схватил револьвер, не сразу осознав, где он. — Какого черта?..       — Сэр! Все куда-то пропали! Сэр! Я проснулся только что, и никого! Сэр!       Парень всхлипывал, дрожал всем телом и цеплялся за рукав Адамса, словно тот был единственным, кто мог защитить его от непонятной угрозы.       — Отставить панику, рядовой!       Миллер тут же замолчал и отпрянул в сторону, устыдившись своей детской истерики.       Адамс окинул взглядом лагерь: действительно, ни души — и часовой тоже пропал, и все лошади. Костёр уже догорал, и небо светлело на востоке. И дорога, и местность явно были «не те».       — Где мы? — ошалело посмотрел на него Миллер.       — Неподалеку от Девангири, — мрачно ответил Адамс. ***       Уильям проснулся от громкого урчания в желудке, поворочался немного — все-таки была ещё глубокая ночь — но голод победил. Он спустился из спальни на кухню, достал хлеба и сыра, взял пару яблок и графин с морсом. Подумав, добавил два куска пирога с мясом, погрузил все на поднос и отправился в гостиную, где можно было с удобством расположиться в кресле.       В неверном пламени свечи Уильяму померещилась тёмная фигура за окном, он подошёл, отдернул шторы — никого, только снег бесшумно падал с тёмного, беззвёздного неба. (1) Девангири — форт, под которым англичане потерпели поражение во время англо-бутанской войны (1865). (2) «Ego enim stigmata Domini Iesu in corpore meo porto» (Вульгата) — «ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле моём».