Игрушка

      Шумный… Какой же шумный этот пацан, и как не надоело столько времени хрипеть, мычать и дёргаться, всё равно ведь не получится вырваться из стяжек. Вчера в кафе он казался таким милым, скромным, тихим, почти идеальным, в постели был и того лучше: страстный, несдержанный, а как скакал на члене — одно удовольствие. Жаль, сосать толком не умел, но ничего, это поправимо, всегда можно научиться. Точнее, можно было бы научиться, не окажись он в итоге таким болтливым.       Нет ничего хуже, чем трёп сразу после оргазма. Можно же расслабиться, заткнуться и дать полежать, наслаждаясь удовольствием, текущим в крови, и приятной ломотой мышц после активного напряжения. Но нет, этот недоделанный философ решил, что рассуждения о природе бисексуальности станут отличным продолжением секса. Не стоило ему говорить, что я могу на два фронта, не было бы лишнего повода разглагольствовать.       А жаль. Мы могли бы стать отличной парой, а теперь остаётся только поразвлечься напоследок и избавиться от очередной поломанной игрушки. Не думал, что наше счастье рухнет так быстро, не был готов к такому. Не везти же его тело через весь город, придётся выкинуть поблизости. Парк Джуно подошёл бы тебе лучше, но прости, милый, ты сам меня вынудил.

***

      — Сегодня в парке Пер Маркетта было найдено тело неопознанного мужчины. Полиция не даёт комментариев касательно убитого, но очевидцы говорят о том, что это новая жертва Паркового мясника. Подробности уточняются.       — Кошмар, это второй только за этот месяц! — выключив звук, воскликнула невысокая миловидная брюнетка с длинными вьющимися волосами. — Джеффри, тебе нужно быть осторожнее со своими переработками, вдруг этот псих на тебя нападёт! И парк, где нашли тело, всего в двух кварталах от твоей работы…       — Не переживай, милая, со мной всё будет в порядке. — Тридцатилетний мужчина обезоруживающе улыбнулся и, подойдя к девушке, оставил быстрый поцелуй у нее на щеке. — Кстати, сегодня я тоже задержусь, очередной неотложный созвон, который ни в коем случае нельзя пропустить. Не удивлюсь, если снова будем три часа обсуждать открытие филиала в Нью-Йорке, но так ни к чему и не придём. Я ушёл! — крикнул напоследок и тихо прикрыл за собой дверь.       Прыгнув на нагревшееся под солнцем сиденье «форда», Джеффри настроил под себя зеркала (Милли снова брала машину без спроса), пригладил выбившуюся светлую прядь, подмигнул сам себе в зеркало заднего вида и с мечтательной улыбкой вырулил на дорогу. День обещал быть неплохим. Не прекрасным, как хотелось бы, но и не совсем дерьмовым. Настроение портила только необходимость разговора с деловыми партнёрами, которые из-за своей огромной занятости постоянно переносили зум-конференции на глубокий вечер. И жирный мудак, именующий себя боссом, во всё им потакал; разве что в зад языком не лез, лишь бы те выступили инвесторами для нового направления.       Джеффри Морган не понимал, зачем виться ужом вокруг этих трёх кретинов, которые сознанием застряли в прошлом веке. Настало время быстрых, рискованных решений, а не постоянных обмусоливаний проекта, в котором и так расписали всё, что можно и нельзя. Одни только показатели минимальной суммы ожидаемой прибыли и времени окупаемости были самыми высокими за всё время существования компании. Ожидание решения казалось пыткой, откровенным издевательством, а терпение никогда не было сильной стороной Джеффри. Пунктуальность и скурпулёзность — да, терпение — нет. Особенно сейчас, когда на кону стоял его долгожданный перевод в открываемый филиал и не менее долгожданный переезд из Милуоки в город-мечту Нью-Йорк. Город, где не нужно строить из себя примерного семьянина и оглядываться каждый раз, когда решаешь переспать с кем-то более предпочтительным, чем давно надоевшая Милли. Город, где можно реализовать свой потенциал и подняться на вершины, которые в Милуоки можно увидеть лишь во снах. Город, где можно расслабиться и перестать притворяться, наконец стать собой.       И вот началась новая видеоконференция, Джеффри надеялся, что последняя, но судя по кислым минам на экране, ленивому и медленному говору председателя совета и отсутствующим взглядам некоторых участников, сегодня они снова не дадут окончательного решения. С каждой минутой, с каждым заданным вопросом, Морган чувствовал, как внутри закипает ярость. Этим толстосумам, проедающим в день больше денег, чем Джефф зарабатывал за неделю, не понять чувство, когда решается непросто судьба открытия филиала, решается судьба всей его жизни!       Финальное слово, и Морган понял, что уже на грани. Улыбка на лице натянутая, неестественная, но, похоже, потенциальные инвесторы этого не заметили, распрощались, как и обычно, назначив очередную встречу на следующую неделю. Но Джеффри не уверен, что сможет спокойно протянуть ещё неделю, ведь внутри клокочет и ревёт ядовитая в своей кислотности река злости и ненависти, которую жизненно необходимо выплеснуть наружу.       Возвращаться домой в таком состоянии опасно, есть риск не сдержаться, сорваться на Милли, показать, какие на самом деле развлечения интересуют в постели. Поэтому Морган, едва сдерживая негодование, сел в «форд» и поехал не к девушке, а в клуб. Он планировал посетить его позже, когда получит повышение, хотел отпраздновать, возможно, подцепить не одного любовника, а сразу парочку, чтобы хорошенько потрахаться. Только вот сегодняшний вечер его доконал, и пришлось быстро менять планы.       Парковка под клубом полупустая — не удивительно, вечер вторника, — но Морган вышел из автомобиля с чёткой уверенностью найти на сегодня новую жертву. Того, что будет покорно принимать в себя хуй в любой позе и на любую глубину, а не задавать десятки ненужных вопросов и не полоскать мозг нытьём, когда больно или слишком сильно. А больно будет, Джеффри слишком зол, чтобы сдерживаться. В этот клуб приходят только для что, чтобы ощутить боль или причинить её. Поборники принципов «безопасность», «разумность», «добровольность» обходят «Иглу» стороной, зная, на каких отбитых шизиков можно здесь напороться.       Морган никогда не относил себя к любителям причинять боль ради боли, только в воспитательных целях. С ним нижний должен знать своё место лучше полицейской псины, уметь вовремя затыкаться и безоговорочно выполнять всё команды. Быть послушной игрушкой.       А вот и первый кандидат, сидит со скучающим видом у барной стойки. Повязка на плече у молодого мужчины нужного цвета, кроваво-алый кричит на весь клуб о том, что человек готов ко всему. Буквально ко всему. Блондинчик пустым взглядом сверлил танцпол ровно до того момента, как Джеффри сел рядом. У Моргана повязка чёрная, и оба знают, что это значит. Стоило руке Джеффри скользнуть по крепкому бедру, обтянутому тонкой тканью белых брюк, как сегодняшняя игрушка растянула губы в похотливой улыбке.       — Вот так сразу, без прелюдий? — крикнул незнакомец, склонившись к уху.       — Не похоже, что тебе нужны прелюдии. — Морган кивнул на повязку. — Поехали…       — Крис.       — Поехали, Крис. — И блондинчик послушно двинулся следом, вместе с Джеффри прорываясь через толпу.       На парковке по-прежнему тихо и пусто, все желающие поразвлечься уже внутри, и шаги двоих мужчин эхом отражаются от бетонных стен. «Форд» приветливо мигнул аварийкой, как только Морган отключил сигнализацию и молча сел в водительское кресло. Крис на несколько секунд замешкался у дверей, но стоило завести двигатель, как он опустился на соседнее кресло.       — В «Золотой коралл»? — для галочки спросил Морган.       — Да, красавчик, в «Золотой коралл», — с хитрой улыбкой ответил Крис и склонился к лицу.       Языки сплелись во влажном, совершенно пошлом поцелуе, и Джеффри, угрожающе рыкнув, вдавил нового любовника в кресло. Крис под ним извивался, глухо стонал, явно наигранно, но Моргана это не особо волновало. Главное — горячее крепкое тело в руках, которое послушно льнуло к ладоням, и податливый рот, принимающий агрессивные ласки. Сознание тонуло в красном мареве желания обладать, зверь внутри когтями прорывал себе путь на свободу, стремясь наброситься прямо сейчас, терзать отзывчивое тело, кусать, наказывать, причинить боль, забраться под кожу и оставить после себя несмываемые следы.       Поцелуи — грубее; зубы, ногти впились в кожу, жалобный стон в губы и хватка тонких, но сильных пальцев на шее. А дальше — лишь темнота.

***

      Приходить в сознание тяжело, перед глазами мутно, тёмно, а в голове лишь одна мысль — проснуться. Вертолёты сильные, как после наркоза, во рту тошнотворный кислый привкус, и едва получается сдерживать рвоту.       — Очнулся? — Голос незнакомый, но вызывает смутные воспоминания о вечере в клубе.       Глаза фокусируются на тёмном силуэте не сразу, несколько секунд приходится моргать, и лишь потом сквозь муть и рези в глазах проступает чужой образ. Светловолосый, худощавый, но слабым не выглядит — тот самый, с кем хотелось поразвлечься этой ночью. Как же зовут? Он вообще представлялся или нет? Наверное, представлялся, но вспомнить имя не выходит.       Руки, сцепленные за спиной, болят от неудобного положения, запястья горят пламенем от впивающихся верёвок, стяжек или наручников. Ощущения смазанные, что не удаётся разобрать, лишь ломота и холод в затёкших пальцах чувствуются предельно ярко. Пошевелиться не выходит: горло стянуто на грани удушья, и из-за малейшей попытки отклониться петля затягивается сильнее.       — Что происходит, чего ты хочешь? — голос сиплый от долгого молчания, и лишь благодаря этому удаётся скрыть зарождающийся страх.       Эта неизвестность пугает, как и текущее положение, заставляет сердце заходиться в бешенном ритме, отчего шум крови в ушах кажется оглушительно громким. Но взгляд его светло-голубых глаз пугает ещё сильнее. Нет, не пугает — ужасает. В нём смесь какой-то нездоровой жажды и безумия, восторга и желания. Напротив меня не человек, а кровожадное зверьё. В темноте клуба этого было не разглядеть, но сейчас, на контрасте с полутьмой комнаты за его спиной, глаза — самое яркое пятно на смуглом лице.       — Отпусти меня, сделаем вид, что ничего не было. Я никому не скажу, — голос срывается на шёпот по мере нарастания паники. Его хищный оскал и молчание только усугубляют ситуацию. Чего он хочет?       — Твой страх так вкусно пахнет, — он почти мурлычет, а в глазах всё больше безумия. — Мне это нравится, в отличие от твоей болтовни.       — Развяжи! — Он ещё ничего не сделал, даже с места не сдвинулся, но один его вид заставляет инстинкты верещать в желании скрыться.       Он не нижний, совсем нет, повязка была обманкой. Такой не ложится под других, не прогибается, такой человек подавляет, подчиняет и разрушает. Мог ведь догадаться по вызывающему поведению.       Он одет в ту же одежду, что в клубе — зелёное поло и брюки, — а на мне не оставил даже белья. Возвышается, лишний раз показывая свою доминирующую позицию, отчего гордость и нежелание прогибаться воют внутри от невозможности противопоставить в ответ хоть что-то.       — Слушай внимательно, красавчик. Сейчас мы с тобой развлечёмся, хорошенько развлечёмся. Если я говорю сосать, ты сосёшь, говорю кричать, ты кричишь, если я тебя трахаю, ты сжимаешься дырку и стонешь. Будешь сопротивляться, ныть или трепаться, я тебя накажу. — В его руке блеснуло лезвие ножа, и у меня по спине скатилась капля пота.       Он псих. Безумец. Маньяк.       Он…       — Парковый мясник, — вырывается на выдохе раньше, чем удаётся оформить мысль. — Это ведь ты. — И к горлу подкатывает волна тошноты и паники. Мышцы деревенеют, когда он улыбается шире и согласно кивает.       Убьёт! Он меня убьёт!       Дыхание тяжелее, удушье — сильнее, перед глазами плывёт от нехватки кислорода и ужаса. То, что он делал с другими, он может повторить со мной. Слезы наворачиваются на глаза, и едва удаётся удаётся сдерживать дрожь.       Страшно, страшно, страшно!       Пощёчина огненной плетью обжигает кожу, оставляя после себя унизительный пылающий след.       — Я же сказал, не ныть! — Он злится, в голосе — угроза, в глазах едва сдерживаемая ярость. — Ещё хоть один звук без разрешения, и… — Вместо слов холодная сталь под кадыком укусом впивается в кожу.       Молча киваю, настолько позволяет удавка на шее и нож в опасной близости от открытого горла.       — Молодец. — Ободряющее похлопывание по щеке омерзением отдаётся в глубине грудной клетки.       Противно.       Хочется огрызнуться, вырваться, сбежать, но стяжки слишком крепкие, руками не разорвать. Неужели остаётся терпеть, пока он наиграется?       — Ну и как ощущения в подчинённой позиции, нравятся? — Влажная ладонь обманчиво нежно скользит по шее, щеке, пальцы зарываются в волосы и тянут с такой силой, словно вот-вот вырвут прядь. Не удается сдержать шипение, после которого следует новая пощечина.       — Мразь. — Кровавый плевок попадает прямо на чистое поло, стекает по ткани, постепенно впитываясь в неё. Новый удар по лицу разбивает в кровь нос, заставляя пожалеть о сделанном.       — Строптивый, значит, упрямишься. Не первый такой. — Злобная ухмылка на губах, и он обходит по кругу, замирает прямо за спиной, заставляя мурашки жучками расползаться по коже.       Клацанье пряжки ремня в воцарившейся тишине подобно раскату грома, а следом шелест кожи о шлёвки брюк.       — Кричи, красавчик, — довольным шепотом слышится над ухом, и осознание предстоящего приходит вместе с первым ударом. Пряжка тяжёлая, холодная, врезается в кожу прямо между лопаток с такой силой, словно этот маньяк хочет проломить кости, и боль пронзает тело.       Даже не крик — рёв вырывается из его перекошенного рта, когда на белой коже расцветает алая полоса и начинает наливаться фиолетовым гематома на спине. Тяжело дышит, почти поскуливает и пытается обернуться.       Забавный зверёк. Маленькая миленькая игрушка.       Возможно, я бы дал тебе возможность отдышаться, пережить первую волну, ведь дальше будет хуже, но ты слишком долго был бессознанке, а я никогда не мог терпеть долго. Новый удар и новый крик ласкает уши. Единственный шум, которым я готов наслаждаться хоть каждый день. А у красавчика ещё прекрасный голос, мощный, с приятными интонациями, такой хочется слушать бесконечно, записать на диктофон и включать на повторе. Закрыть бы глаза и раствориться в этих звуках…       — Не надо больше. — А вот этот скулёж абсолютно лишний, весь настрой сбил.       Нужно было сразу отрезать ему язык, чтобы не отвлекал своим трёпом. Всё равно у нас не выйдет долгих отношений, слишком он упёртый и непослушный, а на продолжительные тренировки времени нет. Ничего, с расширителем во рту не поболтаешь, твоё мычание и этот испуганный взгляд мне нравятся больше. Коленопреклонённый, обнажённый, с запёкшейся кровью под носом и цветастой от ударов ремня спиной — возбуждающий вид. В паху сразу тяжелеет от предвкушения, каким горячим и мокрым будет его глотка, как он будет захлёбываться слюной и, возможно, рвотой. Скорее бы войти, но нет, нужно сначала закончить с его подготовкой, хорошо, что осталось немного, буквально пара ярких штрихов. И первый из оставшихся ложится багровым изгибом на его безволосую грудь, второй бьёт по соску, рассекает кожу до крови, а дальше…       — Хочешь ощутить, что такое настоящая боль?       Ремень скользит по вялому члену и гладко выбритым яйцам, а в карих глазах расцветает ужас. Он мычит, трясёт головой, дёргается, стирая кожу о пластиковые стяжки, почти плачет, ведь уже понимает, что я ударю.       Да, ударю.       Его вой оглушает, а мошонка на глазах меняет цвет и опухает. Как же его трясёт, как ему больно, настолько, что вот-вот потеряет сознание.       Наивный. Будто я позволю отключиться в самый разгар наших развлечений. Немного нашатырного спирта, и моя прекрасная игрушка снова в строю, бьётся в истерике, надеясь вырваться. Чем больше он дёргается, тем сильнее запах страха и тонкий железный аромат крови наполняет ноздри, лёгкие, молит уткнуться носом в свежие раны и вдыхать, слизывать, разрывать сильнее.       Невозможно удержаться, особенно сейчас, когда возбуждение полностью захватило власть над плотью, когда уже не просто хочется, а жизненно необходимо войти в него. Взять, унизить, подчинить.       Мягкое горло теплом и влажностью обволакивает член, пульсирует, когда он давится от глубокого проникновения. Нет, красавчик, щадить тебя я не буду, не в том настроении сегодня, поэтому ты получишь сполна, примешь в каждую свою дырку. И сжимаешься так хорошо, так правильно, что невозможно сдержать в себе стон.       Кашляешь и задыхаешься, пока я трахаю с размахом, до упора, не сдерживая эмоции и бурлящую с вечера злость. Щёки, стенки горла такие мягкие, бархатные, а язык на контрасте такой шершавый, массирует, приближая оргазм.       Как же хорошо.       А если сильнее затянуть петлю на шее, то становится ещё лучше, ведь твоё горло сковывает спазм удушья, оно сужается, давит на член, и становится так тесно, что больше не получается сдерживаться. С оргазмом выливается стон, настолько довольный, что с трудом узнаю собственный голос, и следом слабость в ногах, облегчение и расслабленность. Даже твой натужный кашель и рвота на полу почти не бесит — в любом случае заставлю слизать.       Слюни стекают по опухшей нижней губе, по подбородку, блестят в неярком белом свете лампы. Открытый рот и покрасневшие слезящиеся глаза придают твоему лицу сексуальности. Твои слабость и бессилие так заводят, что даже недавний оргазм не помогает унять возбуждение. Нестерпимо хочется продолжить, войти, наконец, в жаркий узкий зад. Но сначала моей куколке, моей милой игрушке нужно убрать за собой.       Стон облегчения музыкой ласкает уши, когда я снимаю с тебя расширитель. Очень, очень приятный голос.       — Хватит, пожалуйста… — шепчешь едва слышно, хрипишь, сорвав связки от долгих криков.       — Заткнись. — Злость снова закипает внутри, портит посторгазменные впечатления, но несколько вдохов помогают успокоиться.       Как только отстегнул удавку, так в твоих оленьих глазах появилась смесь надежды и удивления.       Глупый.       Тебе сколько, лет тридцать, а так искренне веришь, что я закончил? Нет, красавчик, мы с тобой вместе до конца. До твоего скорого конца. Был бы послушнее, я бы оставил тебя себе, ведь игрушки с таким бархатным голосом у меня ещё не было.       — Ты запачкал пол, красавчик, нужно прибраться. Вылизывай, — киваю на грязный бетон, на котором начала подсыхать лужа твоей рвоты.       — Я не стану! — Нож у горла — неплохой способ закрыть тебе рот.       — Я не предлагаю, а приказываю. Приступай, если не хочешь сдохнуть в мучениях.       Отчаяние на твоём лице окупает твою дерзость, а когда ты склоняешься к вонючей лужице и высовываешь язык, низ живота сводит спазмом от новой волны возбуждения. Нужно было кончить на пол, чтобы больше наслаждаться тем, как ты кривишься, давишься, зеленеешь, но продолжаешь слизывать желчь и кусочки непереваренной пищи. И поза такая соблазнительная, доступная, а со спины так хорошо видна твоя сжатая дырка.       — Не отвлекайся, — строго, чтобы ты понимал, что я не шучу.       Достаю из кармана маленький тюбик смазки и проталкиваю его кончик в твою задницу. Часть выдавленной смазки вытекает, красиво блестит на коже, так соблазнительно, что больше не могу ждать. С резинкой не так приятно, но вдруг ты болен…       — Вот так, да. — Дальше, вглубь, без растяжки, в идеально узкую дырку.       — Кричи, красавчик, кричи громче. — Толкаюсь сильнее, лишь бы ты не замолкал, а стонал, стонал, стонал от боли, дарил мне больше наслаждения. — Громче! Ещё!       Резко до упора, растягивая тугие мышцы, которые, не выдержав, лопаются от напора. Твой визг забавляет и распаляет, а всхлипы и стоны раззадоривают сильнее. Запахи крови, рвоты, твоего страха смешиваются, заполняют не просто лёгкие, а проникают через поры напрямую в кровь, разносятся по организму, соединяя нас. Частичка тебя теперь навеки будет со мной, красавчик.       Трясёшься и падаешь на пол, не в силах удержаться на коленях, когда я выхожу из тебя, плачешь, елозишь лицом в остатках рвоты. Жалкий, противный, больше мне не интересен. Ты и сам это осознаешь, когда я вернусь с хлоркой, пилой и целлофановой плёнкой.       Прощай, красавчик, было весело.

***

      — Новая жертва Паркового маньяка была найдена в Джуно. По сообщению от анонимного источника, убитый Кристофер Моро перед смертью был изнасилован и избит. Подробности расследования не разглашаются.       — Какой кошмар! Этот маньяк снова убил. Джеффри, может, ты не будешь задерживаться сегодня. Я волнуюсь.       — Не переживай, Милли, после работы сразу в машину и к тебе. — Морган тепло улыбнулся и поцеловал пухлую щёчку. — Поеду, босс просил приехать пораньше.       — Он тебя загоняет. Вчера всю ночь продержал, а сегодня ещё и на два часа раньше вызвал. Скорее бы открыли этот филиал, — девушка устало вздохнула и скрылась в гостиной.       — Действительно, скорее бы, — буркнул Джеффри и вышел за дверь.       А до открытия в Нью-Йорке и предстоящего переезда Джеффри Морган и дальше будет приходить в «Иглу», надевать лживую чёрную повязку нижнего и искать себе новую игрушку. Скоро, совсем скоро всё повторится вновь…