In one smiling

Ханбин боится.       Ханбин думает, как бы не спалить себя и своё слишком громкое дыхание, шуршание одежды и тихие стоны. Ханбин переживает, что расскажет на следующий день маме, когда та спросит про красные пятна на шее. Подрался? Аллергия? Нет. Ким Дживон.       Грёбаный Ким Дживон, что в который раз уже зовёт к себе домой готовиться к контрольному тесту по математике, и который сейчас толкает Ханбина к стене, что тот аж головой впечатывается. Ким Дживон, который, кажется, совершенно страх потерял, и позабыл совсем, что в соседней комнате спит его мама, а на часах как бы два ночи.       Ханбин стонет загнанно, когда к нему прижимаются вплотную и бесцеремонно раздвигают коленом ноги, и молится всем известным ему богам, чтобы его не было слышно. А Дживон, как бы ненароком, задевает выключатель, и комната погружается в полумрак, заставляя Ханбина почти паниковать и почти сползать по стене вниз. Потому что чужие губы впиваются в шею (слишком) грубо, а горячий язык проходится по кадыку сверху вниз. Парень готов умолять перестать (читать: продолжить), морально самоубиваясь от неправильности ситуации и пошлости момента одновременно.       Но Ханбин предпочитает отключить мозг и лишь беспомощно хвататься за плечи Дживона, когда тот почти разрывает пуговицы на школьной рубашке и вжимается каменным стояком, заставляя захлопнуть рот ладонью. Чужая уверенная рука проходится по животу, а после ползет под форменные штаны. Ханбин задыхается. От возбуждения. От стыда.       От ладони Дживона, что сейчас сильно сжимает его член у основания так, что хочется выть. От того, что сам машинально толкается в чужую руку, и тянет за загривок этого идиота к себе, кусая губы.       А еще оттого, что Ким Дживон, этот чертов извращенец, противно брякает пряжкой ремня и без каких-либо зазрений совести теперь уже обхватывает оба члена, медленно двигаясь вверх-вниз, выматывая нервы и смакуя дрожащие губы Ханбина.       Дживону, кажется, чуждо понятие стыда в целом. Иначе он бы не ускорял движения ладонью, при этом своевольно затыкая Ханбина жесткими поцелуями. Не смотрел бы в глаза так хищно и не прижимался бы всем своим телом так близко. Не шептал бы грязные пошлости на ухо, не оставлял бы пунцовых засосов на шее и не заставлял бы извиваться под ним всем телом от неимоверного возбуждения и невозможности хоть что-то сделать. Потому, что руки-ноги ватные. Потому, что это Ким Дживон.       И он дышит прямо в шею, кусает за ключицы, сжимая липкую от смазки ладонь всё сильнее, толкаясь бедрами навстречу быстрым движениям. А Ханбин мечется, от такого отчетливого ощущения чужой похоти и возбуждения, от такой близости, от такой аморальности. От самого большого позора в жизни его спасают только глубокие поцелуи Дживона, в которые он безысходно мычит, когда на деле хочется кричать в голос.       Ханбин не в состоянии больше терпеть, да и Дживон тоже на пределе. Уже не утаить судорожного дыхания обоих и срывающиеся стоны на искусанных губах. Уже не заткнуть поцелуями кончающего Ханбина, что содрогается и выгибается дугой. И уже не остановить резких движений руки Дживона, что толкается в собственную ладонь в последний раз, и запрокидывает голову, жмурясь до цветных кругов перед глазами.       Для него нет границ смущения, иначе он бы не размазывал сейчас горячую сперму между пальцами, плотно обхватывая два члена. И не целовал бы при этом, лениво сплетая языки.       И так каждый раз. Они уже несколько месяцев не могут подготовиться к контрольным. И Ханбин всё чаще одалживает толстовки у Дживона, чтобы горло повыше и желательно с капюшоном. А Дживон всё чаще просит у мамы приготовить что-нибудь вкусненькое вечером, потому что к ним придет его друг. Потому что финальные экзамены скоро. Потому что Дживон вновь нечаянно задевает выключатель.