Амнезия

      Неважно, что ты не помнишь меня. Совсем неважно. Я помню тебя, и этого достаточно. Пусть даже целый мир будет против нас. ***       Напряжение. Мой каждый нерв, каждая клеточка моего тела напряжена до предела. Волнение. Публика замерла в ожидании, и я слышу шорох чьей-то одежды и чье-то сухое покашливание.       Пересилив себя, я улыбаюсь и наклоняюсь к микрофону:       – Это моя новая песня. Она… э-э… посвящена взлетам и падениям в нашей жизни, отношениям между людьми и…       Я замолкаю, какую-то долю секунды глядя в десятки блестящих в темноте глаз. Маленькое помещение бара переполнено, публика внизу, в полутьме, а я здесь, на небольшом возвышении над ними, я – яркое пятно света.       Люк, стоящий за барной стойкой, подбодряюще улыбается и кивает мне.       Я прокашливаюсь и отвечаю ему извиняющейся улыбкой.       – Она… м-м… эта песня еще не совсем закончена, но я знаю, что многие из вас хотели бы услышать ее, поэтому…       Я запинаюсь и набираю в грудь воздуха. Плохое начало. Совсем, совсем плохое начало. Мне нужно расслабиться.       Я закрываю глаза и провожу пальцами по струнам гитары – моей старой расстроенной гитары. Первые аккорды всегда самые сложные, но потом… потом я растворяюсь в музыке, я – сама музыка.       Я все еще не открываю глаз, и с моих губ срываются первые строчки. Black flies on the windowsill, that we are, that we are, that we are to know…* Мой сильный, густой голос разливается в душном воздухе крохотного бара Люка – он такой выразительный, в нем звучат тысячи оттенков. Winter stole summer's thrill and the river's cracked and cold…       Я широко открываю глаза и вижу блестящие зрачки Люка. Он только что полировал бокал тонким полупрозрачным бумажным полотенцем, но теперь он замер на месте, он неподвижен и очарован моим голосом. Так же, как и все остальные.       Я напрягаю свои голосовые связки.       And no man is an island, oh this I know       But can't you see, oh?       Maybe you were the ocean, when I was just a stone…       Никто, кроме Люка, не знает об этом, но эта красивая, эта прекрасная песня принадлежит не мне. Не я ее написал. Она, как и воспоминания о тебе, из моей прошлой жизни. Просто я помню ее, я помню ее аккорды и слова, так же, как я помню о тебе.       Я знаю, ты даже не догадываешься о моем существовании. Ведь ты там наверху, а я здесь внизу. Твои улицы – это широкие, чистые и такие идеальные улицы Апсайд Эриа, а мои – узкие затхлые переулки Андертауна, грязные и зловонные.       А еще ты не помнишь обо мне. Ты забыл все, но я не могу винить тебя в этой маленькой “амнезии”, ведь мало кто помнит о своей прошлой жизни. Наверное, это только я один такой.       Поэтому мне так больно. Поэтому мне так одиноко. Я уже почти кричу в микрофон, и мои голосовые связки напряжены до последнего предела и дрожат, как струны моей гитары:       Oh, I don't wanna beg your pardon       And I don't wanna ask you why       But if I was to go my own way       Would I have to pass you by?       Я повторяю это снова и снова, и мой голос не выдерживает и ломается. Срывается на жалкий хрип. Это моя третья по счету песня, и мне нужен перерыв.       – Спасибо. Большое спасибо, – хриплю в микрофон я, и публика разражается восторженными аплодисментами.       Я встаю со стула, откладываю в сторону гитару и спускаюсь вниз со сцены. Люк моментально понимает, что мне нужен перерыв – помещение бара озаряется тусклым светом, и из старенькой стереосистемы начинает струиться тихая и легкая музыка. Джаз. Самая лучшая музыка на свете, по словам Люка.       Я обессиленно падаю на высокий стул за барной стойкой. Прячу лицо в ладонях.       – Виски? – спрашивает Люк и, не дождавшись моего ответа, констатирует: – двойной виски.       Я молча киваю. Мне нужно беречь мой голос, ведь это единственное, что у меня есть. Только с его помощью мне удается зарабатывать деньги. Возможно, не будь моего голоса, я бы просто замерз до смерти там, снаружи, на улицах Андертауна…       – Твоя новая песня великолепна, Кай, – Люк подвигает мне стакан с двойным виски и, прищурившись, внимательно смотрит мне в лицо, – ты превзошел самого себя.       Я пытаюсь возразить что-то, но мой голос совсем пропал. Он вообще довольно странная штука, мой голос.       Люк говорит, что у меня талант. Люк говорит, что он такой счастливчик, что нашел меня. По словам Люка, мой голос способен очаровать любого, он такой особенный, мой голос.       Но я не выдерживаю больше четырех песен подряд. Четыре песни – это мой рекорд, потом мне нужен перерыв, мне нужно не меньше часа молчания. После этого я могу петь снова, но десять песен за вечер – это опять же мой лимит.       Я глотаю жгучий виски, а Люк тем временем говорит:       – Думаю, сегодня с тебя хватит.       Я пожимаю плечами.       – Тогда просто поможешь мне с напитками, ладно? Сегодня я хочу закрыть бар пораньше – я так устал.       Я поднимаю взгляд на Люка и вижу это в его глазах. Я знаю, что он совсем не устал, нет, дело не в этом. Ему просто так не терпится остаться со мной наедине.       Люк отыскал меня два года назад замерзшего и брошенного всеми на улицах Андертауна посреди безжалостной холодной зимы. Он пожалел меня, он привел меня к себе домой и предложил мне работу. Он сразу же понял, что мой голос – это золотая жила.       Я уже не помню, когда я начал спать с Люком. Наверное, это было вечером после одного из моих выступлений, когда мы вместе закрывали бар и Люк неожиданно поцеловал меня. Я не мог ему противиться, хотя я не хотел этого, но жизнь такая дрянная штука, что нам иногда приходится делать то, чего мы хотим меньше всего на свете, и не делать то, о чем мы втайне мечтаем.       Я почти всегда думаю о тебе, когда мы спим с Люком. Я думаю о твоих глазах серого цвета, о том, как пахнет твоя кожа, и о том, какой вкус у твоих губ.       В нашей прошлой жизни мы были вместе, мы были до смерти влюблены друг в друга – я был музыкантом, как и сейчас, я играл в самых разных барах и клубах чужие песни, а ты работал фотографом для какого-то известного глянцевого издания. Мы вместе путешествовали по всему свету и были так счастливы. Почему только ты забыл обо мне?       – Хэй, Кай, твоя новая песня просто невероятна, – какой-то светловолосый, дорого одетый парень по другую сторону барной стойки улыбается мне, и я измученно улыбаюсь ему в ответ:       – Спасибо. Что-нибудь выпить?       Мой голос совсем севший и такой хриплый. Я уже давно за барной стойкой, помогаю Люку с напитками. Блондин – судя по его одежде, он принадлежит к жителям Апсайд Эриа – нагло ухмыляется и наклоняется ко мне:       – Встретимся после закрытия? Только ты и я…       – Я прошу прощения, что вмешиваюсь в ваш разговор, но Кай сегодня занят. Очень-очень долго. Или ты собрался ждать всю ночь? – Люк возникает за моей спиной, и я ощущаю его ярость, он просто пышет этой яростью, и блондинистый парень трусливо пасует:       – А-а. Эм. Я все понял. Спасибо, Люк. Мне джин-тоник, пожалуйста.       – Кай, один джин-тоник, оглох что ли? – переправляет на меня заказ Люк, и в его темных глазах все еще плещется гнев. Он разозлен, невероятно разозлен, я знаю, что он сейчас готов разбить бутылку с джином о голову несчастного блондина, поэтому я как можно быстрее наливаю джин в высокий хайбол и, залив его тоником и приукрасив тонким ломтиком лайма, протягиваю лонг-дринк парню по другую сторону барной стойки:       – Вот, пожалуйста. Шесть двадцать.       Пока блондин дрожащими руками отсчитывает деньги, Люк невозмутимо стоит за моей спиной, так близко, что я ощущаю его дыхание на моей шее.       Я прячу деньги в потрепанный черный кошелек и чувствую, как рука Люка касается моей шеи сзади, его пальцы касаются той самой полоски беззащитной голой кожи между воротником моей рубашки и волосами, и я вздрагиваю:       – Не стой на месте, как столб, Кай, – уже гораздо мягче говорит мне на ухо Люк, – видишь, там стаканы уже почти просохли. Думаешь, они сами себя отполируют?       – Прости, – еле слышно выдыхаю я и бросаюсь к стаканам. Что ни говори, а бармен из меня никудышный. Если бы не доброта Люка, я бы точно умер голодной смертью где-нибудь на улицах Андертауна. Такой бесполезный и никчемный я. И какой толк от моего чудесного голоса, ведь его хватает только на десять песен, а с любой другой работой я справляюсь просто отвратительно.       Я так благодарен Люку за все.       Вечер проходит довольно быстро, бар пустеет, и Люк с ключами направляется к двери. Я слышу, как он вежливо прощается с последними посетителями – группой молодых парней и девушек из Апсайд Эриа. В последнее время у нас много гостей оттуда. Люк говорит, что наша выручка увеличилась в последнее время вдвое.       Как бы ни увеличилась выручка Люка, моя зарплата, мой месячный гонорар остался тем же. Но я не жалуюсь. Я послушно протираю столы и собираю мусор, валяющийся под ними. Огромное количество пивных бутылок, упаковки от чипсов и обертка от сэндвичей с ветчиной – знаменитых сэндвичей Люка. Убирая один из столов, я случайно задеваю длинный тонкий бокал для шампанского, он падает на пол и с громким звоном раскалывается на маленькие осколки.       Я нервно вздрагиваю. Наклоняюсь, чтобы подобрать осколки, и внезапно слышу над собой голос Люка:       – Не трогай.       – Прости, я случайно…       – Я сказал, не трогай. Поранишься еще.       Я разгибаюсь и немного изумленно смотрю в темные глаза Люка. Я все еще боюсь, что он злится из-за разбитого бокала.       – Если поранишься, не сможешь завтра играть, – холодно поясняет Люк, и рука вдруг грубо сжимает мое запястье, – все, уборка закончена. Иди ко мне, Кай.       Люк, он всегда такой. Сначала эти его извечные потакания и замечания во время смены, но я-то прекрасно знаю, что все это напускное. Я знаю, какой он по-настоящему. Я знаю, что он умеет быть нежным.       Люк тащит меня к маленькому грязному дивану около сцены, и я безропотно подчиняюсь ему. Нельзя сказать, что Люк противен мне – несмотря на то, что он на десять лет старше меня, он все еще в хорошей форме и на его немного смуглом лице ни единой морщинки. У него короткие черные волосы и темно-карие глаза, такие темные, как узкие переулки Андертауна ночью, когда на них не проникает даже бледный свет далеких звезд.       Я знаю, что Люк не испытывает никаких возвышенных чувств ко мне, он просто удовлетворяет свои сексуальные потребности, и он прекрасно знает, что я точно так же равнодушен к нему. Он знает, что моя единственная любовь – это ты, он знает всю мою историю, я рассказал ему все однажды в один из особенно тихих и пустых вечеров, когда мы после закрытия бара еще несколько часов пили вместе его какой-то новый дорогой виски.       Я рассказал Люку о своей прошлой жизни, о том, что я был влюблен в тебя в той жизни, и о том, что ты ничегошеньки не помнишь обо мне в этой. Как ни странно, Люк отнесся к моему рассказу очень серьезно. Он поверил во все, что я рассказал ему, во все до единого слова. Уже на диване я поспешно расстегиваю джинсы, и Люк мешает мне раздеваться своими жадными поцелуями и своими безостановочными ласками. Сегодня он особенно возбужден… неужели из-за новой песни?       Мне наконец-таки удается стянуть с себя джинсы, и Люк, прямо умирающий от нетерпения, перехватывает инициативу на себя и сдирает с меня рубашку. Именно сдирает, потому что моя рубашка, моя уже и без того расходящаяся по швам от старости рубашка жалобно трещит, но Люк только шепчет:       – Ничего страшного. Купишь себе новую. Я тебе что, мало плачу?       Мало не то слово. Моего месячного гонорара едва хватает на оплату квартиры, крохотной ветхой квартирки в самом центре Андертауна, и на еду, но разве я имею право жаловаться? Я не родился в Апсайд Эриа, как ты, и у меня нет особенных привилегий.       Люк уже полностью раздел меня, я абсолютно голый и лежу под ним, и он расстегивает ширинку своих джинсов. Я знаю, чего хочет Люк, я уже выучил наизусть все его желания и покорно охватываю ствол его члена и осторожно сжимаю пальцы. Люк стонет, и его член в моих руках твердеет.       – Молодец, Кай. Хороший мальчик…       Люк рывком раздвигает мои колени, я чувствую, как сильно он хочет внутрь, и хрипло останавливаю его:       – А смазка?       – Может, сегодня и так обойдемся?       – Люк, пожалуйста.       Люк так нетерпелив, я знаю, я прекрасно понимаю это, но мне не хочется, чтобы он снова делал мне больно. Мы уже несколько раз делали это без смазки, и нельзя сказать, что я в сильном восторге от такого расклада.       Люк раздраженно выдыхает сквозь зубы, но встает с дивана и через несколько секунд возвращается с заветным бутыльком в руке. Он грубо запихивает в меня пальцы, склизкие и липкие от смазки, он делает это так методично и безжалостно и при этом саркастически выдыхает мне в лицо:       – Теперь доволен?       – Вполне, – отзываюсь я, стискивая зубы, чтобы только не застонать. Мне нужно беречь мой голос. Я не могу без конца надрывать голосовые связки – сначала там, на сцене, а потом в руках Люка.       Прижав меня к дивану, Люк входит в меня, он такой нетерпеливый и такой грубый сегодня, что я больше не могу сдерживаться. С моих губ срывается позорный хриплый стон, такой ужасно хриплый, что он звучит, как мерзкий скрип какого-то поломанного механизма. О, мой голос. Мой бедный голос.       – Люк, мне больно… черт, Люк, мне БОЛЬНО! – страдальчески шепчу я, и мой мучитель внезапно решает смилостивиться надо мной. Его движения становятся медленнее, они больше не такие резкие – Люк осторожен, и он пытается найти ритм, который может понравиться и мне. Люк нежно целует мою шею, он кусает мочку моего уха и шепчет:       – И почему ты всегда такой узкий? Как тебе это удается?! Ты просто сводишь меня с ума, Кай…       Ну что мне ответить ему на это? Я не собираюсь объяснять ему физиологию моего тела. Я не знаю, почему я “такой узкий”.       Пальцы Люка охватывают мой член, и мне вдруг становится совсем хорошо. Я закрываю глаза. С закрытыми глазами мне всегда легче думать о тебе.       Я позволяю Люку трахать меня здесь, на грязном маленьком диванчике в его баре, и думаю при этом о тебе. Прости, моя любовь, я знаю, что это неправильно. Но я не могу не думать об этом. Я не могу не думать о том, каким будет наш секс… Я уверен, он будет необыкновенным. Когда-нибудь.       Когда-нибудь, когда ты вспомнишь меня. ______________ *Ben Howard - Black Flies