The bitter end
29 декабря 2014 г., 02:45
And every step we take that synchronises Every broken bone Reminds me of the second time That i followed you home
ЧАЙНАЯ ЛАВКА "АНИС И КАРДАМОН" (часы работы: 10-00 - 21-00 ежедневно) Дверь с табличкой тихонько звякнула, открываясь, впуская в помещение клубы морозного воздуха и мокрые капли. Постучав костяшками пальцев о дверной косяк, внутрь вошёл загорелый паренёк лет двадцати двух, нервно отряхивая упругие чёрные кудряшки от невесть откуда взявшегося снега. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив продавца, парень робко прошёл вглубь помещения, глазами ища хоть одну живую душу. Фонари за окном уютно освещали темнеющее помещение, ветер негромко завывал и со свистом гонял потоки холодного воздуха по полу, пустота комнат звенела едва нарушаемой мерно тикающими напольными часами тишиной. Молодой клиент ещё раз огляделся, пытаясь найти хоть намёк на чьё-либо присутствие, и уже было подумывал уйти, как вдруг голос из дальнего угла помещения заставил его подскочить почти к украшенному лепниной потолку. — Ну и погодка сегодня, а? Как раз располагает к чашечке чая. Парнишка резко оглянулся на звук хрустяще-хриплого приятного мужского голоса средней высоты и увидел пожилого мужчину в тёмном свитере, уютно расположившегося в углу дегустационной комнаты в кресле-качалке с прозрачной кружкой чая и газетой. Старику было слегка за восемьдесят, на вид он был явно не европейской внешности, его волосы, несмотря на почтенный возраст, были густы и почти не тронуты сединой, хитрый прищур тёмных глаз выдавал в нём мудрость десятилетий - а то и веков, чем чёрт не шутит. Он поставил кружку на стол и сделал рукой приглашающий жест, предлагая покупателю присесть на соседнее с ним кресло, украшенное мягким и тёплым коричневым пледом. Парень, кивнув головой, принял приглашение пожилого продавца. — Вы из навахо? — поинтересовался он. От неожиданности старик поперхнулся саркастическим смешком. — Нет, премного уважаемый, я из майя. Или ацтеков. Вообще, есть много народностей. Вам кто больше нравится? — фыркнув, поинтересовался он. — Я думал, настоящие индейцы пьют только мате, — проигнорировал провокацию кудрявый, кивая в сторону кружки. —Мало Вы знаете об индейцах, молодой человек, — ухмыльнулся дед. - Да и, простите, где вы тут увидели индейцев? — А Вы не индеец? — вежливо и холодно в одно и то же время поинтересовался парень. — Ну, предположим, нет. Знаете, на заре моей юности меня убеждали, что я баск, японец, а также кто-то из малых советских народностей. Пару раз даже называли русским. Версия с навахо мне нравится больше, ибо она оригинальна. Чего ж не апачи? - по-доброму усмехнулся старик. - Я, как бы это Вам сказать, из Мексики... Так что, пожалуй, да, я индеец, но — не более, чем Вы, — пробурчал он. — Чего это Вы соотечественников не узнаёте? И ради богов, — тряхнул он головой, откидывая чёлку с глаз, — не обижайтесь. Просто тема с национальностями меня за всю мою долгую и нудную жизнь уже изрядно... Как это на вашем молодёжном?.. Задолбала. Парень стушевался, уткнулся глазами в пол и задумчиво почесал волосы. Затем, всё так же задумчиво почесываясь, он направил взгляд в окно, обрамлённое бирюзовыми шторами. Да-а, прав старик, погодка и правда ни к чёрту, а модная причёска, которой он хотел порадовать мать, была безнадёжно испорчена невесть откуда налетевшим снегом: густые чёрные кудри превратились в бесформенную копну волос. Заметив растерянность представителя молодого поколения, пожилой мексиканец ободряюще улыбнулся и продолжил беседу, перейдя на испанский: — Вы, собственно, чего хотели, молодой человек? Что-то конкретное, или порекомендовать чего? А может, Вы ко мне с музейно-образовательными целями? Или просто чай попить да потешить одинокого старика своим обществом? Парень с непривычки призадумался, ибо языковой практики у него не было уже давно, но в итоге тоже начал смаковать вязкие слова родного языка на языке собственном. — Порекомендуйте мне… Чего-нибудь эдакого. Особого. — Особого, говоришь… — призадумался пожилой мексиканец. — Повод имеется, или так, себя побаловать? — Повод-то имеется, конечно, - фыркнув, парнишка ухмыльнулся и кивнул в сторону окна, где пальмы потихоньку превращались в сугробы. — Метель... Да, такое в нашем пыльном Сан-Диего не каждый день увидишь, — согласился продавец и ненадолго ушёл в свои мысли. Колючий ветер терзал южные цветы, подгонял прохожих, заносил крупными белыми хлопьями снега, словно хлебными крошками, автомобили и дома. Тёплый свет от ламп наполнял помещение невыразимым уютом, вызывал непроизвольное желание устроиться поудобнее за чашкой чего-нибудь вкусного, горячего и ароматного и предаться воспоминаниям. Парень, воспользовавшись временной заминкой в речи сноба-старика, решил оглядеть обстановку внутри лавки. Лавка-то, собственно, включала в себя три комнаты: прихожую, "дегустационную", более похожую на гостиную какого-то невыразимо уютного дома, украшенную зелёными светильниками, мерцающими ненавязчивым и неярким жёлтым светом, с большим количеством текстиля, теплыми пледами, деревянной мебелью, а также хранилище, которое, вопреки всему, было достаточно далеко от склада или чего-то подобного, и было более похоже на библиотеку со множеством стеллажей и полок, с сотнями и тысячами банок, укрытых тканями от солнечных лучей, испещренных названиями, составами, датами и названиями регионов. Заметив, что взгляд парня направлен именно в сторону хранилища, святыни этого места, владелец лавки решился нарушить тишину. — Ваше зрение, несомненно, достаточно остро для того, чтобы видеть, что написано на тех банках. Моё же, увы, потеряло остроту десятилетия назад, я как раз был примерно в Вашем возрасте… Так или иначе, Вы не подумайте. Все эти записи — они не для меня. Они для вас. Я всё это наизусть помню. — Вы ещё скажите, что сами каждый листочек любовно от куста отрывали, бегая по росе на рассвете в какой-нибудь провинции Чань-Джунь в шестьдесят седьмом, — невольно хмыкнул парень. — Ну, не совсем так, конечно, - улыбнулся дед, — но коллекцию я и правда собирал сам. В магазинах, на ярмарках, в лавках, подобных этой… Это не столько магазин, молодой человек, сколько частная коллекция... Музей, если хотите. — И помните историю каждой банки? — недоверчиво взглянул на него парень. — Помню. И могу рассказать. — А по запаху узнаете? — Узнаю, узнаю, — твёрдо ответил старик. — Ну что ж, сейчас проверим, — хмыкнул молодой мексиканец и, поднявшись на ноги, дошёл до святая святых, затем взял первую попавшуюся баночку и притащил её заносчивому гордецу, прикрыв надписи рукой. — Вот, например. Что, где, когда? Пожилой мужчина слегка трясущимися из-за своего почтенного возраста руками взял банку, поднёс её к лицу, вдохнул… Потом резко отпрянул и потряс головой, словно отгоняя призраков прошлого. — Ну, что? — заинтересованно взглянул на него юноша. Старый мексиканец молча кивнул в сторону стоящего на столе дымящегося стакана с чаем, потом, чуть подумав, хрипло добавил: — Москва. Пятьдесят седьмой. — Но это же нечестно! — возмутился паренёк, намекая на то, что такая осведомлённость у него лишь потому, что он совсем недавно брал банку в руки. — Нет, малыш. Дело совсем не в этом, — грустно улыбнулся старик. — Смотри... Он взял в руки прозрачный стакан, наполовину наполненный теплой жидкостью, от которого шёл, клубясь, дымного оттенка пар, аккуратно потряс его, не пролив ни капли драгоценного напитка. Напиток, словно по волшебству, заиграл светом, золотая пыль закружилась в нём, словно снежинки за окном на улице, заставив парня приоткрыть рот от удивления, а пожилого чаеведа прикрыть глаза и грустно улыбнуться от снующих в голове воспоминаний... — Это золото? Настоящее золото? Но этот чай должен стоить целое состояние! — восхищался юноша, проигнорировав даже дедовского "малыша". — Возможно, — уклончиво ответил старик, — однако ценность его не в этом. — В чём же? — В ней, — пробормотал старик и, медленно выпрямившись во весь свой немалый даже по меркам американцев рост, медленно дошёл до комода, вскрыв ключом который, он вызволил на свет старую монохромную фотографию темноволосой озорной девчонки в платье в горох, обнимавшей высокого небритого парня индейской внешности у памятника вождю былых столетий. В черноволосом элегантном мужчине на фото кудрявый мексиканец сразу распознал своего пожилого знакомца в возрасте "хорошо за двадцать", оценив его как приятного на лицо, заносчивого, чрезмерно амбициозного, с превышающей норму долей снобизма и с высоко развитым интеллектом. Девушке же на фотографии на вид было никак не более шестнадцати, волосы были собраны в пышный пучок, взгляд выражал упрямство, силу духа и жесткость и неуправляемость характера, вид у неё был взбалмошный и, по мнению молодого мексиканца, для того места и времени достаточно диковатый, но в целом располагающий и дружелюбный. — Видишь, какое у неё платье? — хихикнул дед. — Она с ума сходила по Америке, да и все они по ней с ума сходили... — При Союзе? Любила Америку? — озадачился паренёк. — Необразованная нынче молодёжь пошла, — фыркнул старик. — Тебя зовут-то как, кстати? — Андрес, Андрес Гарсия. Могу я узнать Ваше имя? — Хуан Федерико Кортес Наварро. Она всегда говорила, что моё имя звучит слишком пафосно, — хмыкнул дед. — Она вообще много чего говорила, и её речи стоило бы пропускать мимо ушей, если бы не было в её словах столь многого болезненно-поучительного... — грустно улыбнулся он. — А что случилось с ней? — аккуратно поинтересовался Андрес. Федерико развёл руками. — Она... — замялся и растерянно пожал плечами старик. — Боюсь, она просто пропала. — Пропала? — недоумённо поинтересовался парень. — Да, именно. Пропала, исчезла, растворилась... Такие, как она, не ждут у дверей. Не стелются, не пресмыкаются, не умоляют на коленях. Такие, как она, даже не уходят. Они исчезают. Ты моргнул, отвлёкся на мгновение, перелистнул страничку книги — а её нет, словно и не было никогда, словно она тебе приснилась. А ты... Ты слишком глуп, чтобы её окликнуть, и слишком горд, чтобы её искать. А потом гниёшь один среди своих маний, заполняя жизнь то алкоголем, то литературой, что, к слову, в сущности одно и то же: зависимости из разряда неизлечимых. — Она была Вашей женой? — Нет, никогда, — старик грустно улыбнулся. — Но думаю, она меня любила. — А Вы? Вы любили её? — тихо поинтересовался парень, глядя куда-то за окно, на терзающий пальмы ветер и белые круги вьюги, теперь навечно ассоциирующиеся с этой золотой пылью в чае. — Малыш, я до сих пор не уверен, что вообще умею любить. Но если всё же умею... То любил. И люблю. — Но если она любила Вас, почему же она исчезла? — непонимающе взглянул на него Андрес. — Я не буду тебе говорить, что ты слишком молод и глуп, чтобы это понять: ты это и так знаешь, — хмыкнул старик. — Я думаю, она просто знала, что будущего у нас нет. С ней, знаешь, всегда было очень трудно. Со мной, впрочем... Я думаю, ещё труднее. — Можете рассказать про неё? — заинтересовался Андрес. — Моей... Бабуле, — замялся парень, — понравится такая мыльная опера. Заодно и про чай. Она Вам его делала? Мужчина на секунду призадумался, открыл было рот, чтобы ответить, но резко передумал: — Знаете что? Несите кружку, кипяток, плед и себя, молодой сеньор Гарсия, — распорядился пожилой индеец. — Будет Вам история.
