Там, где мы есть

      Прошло больше месяца, как друзья вернулись из своего Большого Американского Путешествия, а впечатления от грандиозной во всех смыслах поездки никого из их шестерки не отпускали. И на очередной тусовке у Джозефа парни, надо сказать — в какой уже раз, взахлеб и наперебой рассказывали всем остальным про смешные случаи, про нелепые ситуации, показывали фотографии Калифорнийских красот и достопримечательностей. Но всегда эти рассказы заканчивались воспоминаниями об их беззаботных посиделках на Венис Бич. Ни разу никто из друзей не вспомнил ни о дурацкой игре, в которую они играли, коротая время в пути, ни о «героическом» походе Робби Кэя в ночной клуб, ни о том, что случилось позже на ночном пляже Санта-Моники. Словно ничего такого и не произошло. Будто Робби все приснилось… Как будто было наложено негласное вето, которое всеми неукоснительно соблюдалось. Даже Кэл не обмолвился с Робом ни словом, ни тогда, когда отдавал ему браслеты Неверлэнда, которые снял, чтобы прервать тот затяжной сон Роба, хотя в его глазах и читалось недоумение, ни теперь, когда Робби иногда замыкался в себе. И Роб никак не мог понять — друзья действительно ничего не помнили или просто не хотели ему напоминать обо всем, что случилось? Но в любом случае он был друзьям благодарен, что они не терзали его вопросами, на которые он все равно бы не ответил. Он вообще бы предпочел все забыть, но не мог. Потому что запомнил все случившееся как в этой, так и в другой реальности тоже до мельчайших подробностей. Любой другой, скорее всего, сошел бы с ума. Впрочем, Робби в первые дни после их возвращения так и казалось — он запутался в своих ощущениях, в своих эмоциях и в своих реальностях. И чтобы хоть как-то их разделить и прийти в себя, Робби снова оставил свой Неверлэнд без Питера Пэна на несколько дней. И это ему действительно помогло. А еще пригодилось немного актерских навыков, чтобы скрыть ото всех свое холодное сердце полное темноты, с которым он не чувствовал себя живым — словно его заморозили, чтобы однажды разбудить. И он знал, что когда-нибудь это обязательно случится. Но до того момента ему нужно притворяться, чтобы никто не заметил его «особенность». Поэтому днем Робби Кэй довольно успешно играл свою роль: хороший сын, отличный друг, прилежный ученик. Он снова посещал свою Британскую школу, играл в регби, ходил с друзьями в кафе и кино, тусил на вечеринках. Он снова стал для всех прежним Робби Кэем — рассудительным, спокойным, улыбчивым и немного саркастичным. Роб научился прятать себя настоящего, но каждый день для него был пыткой, и он цеплялся за любую возможность отвлечься от самого себя. Поэтому в конце марта рванул на несколько дней в Лондон, чтобы немного развеяться и повидаться с сестрами. А потом улетел в Ванкувер на съемки пилотных серий телесериала «Рита», в котором играл довольно неоднозначную роль. Хотя что такого неоднозначного было в этой роли? В карьере каждого известного актера есть попытка воплотить характер нетрадиционной ориентации, а проще говоря — роль гея. И если актер действительно талантлив, то характер будет сыгран со стопроцентным попаданием. А Робби Кэй был талантливым актером. Ну, по крайней мере, ему об этом многие говорили. Осталось только стать известным, потому что все картины, где снялся Робби, были мало известны широкой публике. Вот если бы ему удалось засветиться в каком-то популярном проекте, чтобы попробовать получить свою долю известности.       Удача улыбнулась Робби Кэю в лице миловидной женщины, с которой он столкнулся в холле отеля, где временно проживала вся съемочная группа «Риты». Мелисса, так звали милую даму, оказалась ассистентом по подбору каста в одном из довольно успешных, как позже выяснил Робби, американских сериалов, который тоже снимался в Ванкувере. И она просто вцепилась в Робби мертвой хваткой, потому что увидела в нем именно тот характер, который долго искала. Робу даже лететь никуда не пришлось, чтобы пройти кастинг на роль… Питера Пэна. Ирония судьбы какая-то… И сначала Робби роль даже не особо заинтересовала, но на прослушивание он пришел. Оказалось, что режиссерам не был нужен классический Питер Пэн, а вот если Робби удастся воплотить дьявольскую сущность невинного, на первый взгляд, мальчика, то он получит эту роль. Ему и играть-то не было никакой надобности, а просто на минуту закрыть глаза, чтобы увидеть, во что превратился Неверлэнд по его вине и, за мгновение превращаясь из милого зеленоглазого мальчика в монстра с потемневшими глазами, выплеснуть кипевшую в нем злость. Робби даже позабавила эта перспектива — сыграть того, кем он, по сути, становился почти каждую ночь в своей другой реальности…

Cold — A Different Kind of Pain

      Неверлэнд больше не имел того влияния на Робби как раньше, призывая его к себе. Теперь Питер Пэн появлялся на своем острове только лишь тогда, когда Робби сам этого хотел, и только с помощью волшебных браслетов. Но почти каждую ночь он уходил в свою другую реальность, потому что только там ему не нужно было притворяться, только там его всегда ждали и любили, несмотря на заполненное тьмой сердце, и только там он ощущал себя свободным и живым. Остров остановил свое саморазрушение, но пока еще оставался сумеречно серым миром с немного гнетущей атмосферой, которая вполне соответствовала душевному состоянию Хозяина Неверлэнда, поэтому он не торопился возвращать своей другой реальности прежний вид. Но при этом Хранитель снов все же вернулся к своим прямым обязанностям и снова переправлял Потерянные души в их реальности. В основном это были мальчишки, которые снова стали появляться в Неверлэнде, ставшим бесцветным. Потеряшки пугались мрачной, удручающей атмосферы и с удовольствием удирали в свои другие реальности. Им даже не нужно было устраивать никаких иллюзий и представлений. Поэтому у Питера Пэна было полно сил и времени, чтобы просто посидеть у костра с Феликсом и задержавшимися в Неверлэнде потерянными мальчиками, которые ни за что не захотели уходить в свои другие реальности, предпочитая своим цветным мирам сумеречный остров. Это были мальчишки, которые пережили здесь исчезновение Пэна, нападение пиратов, видели, как стремительно уходила магия Неверлэнда. Возможно, глупо было оставаться в этом мрачном мире, но они считали остров своим домом, а Питера и Феликса своей семьей, и в их глазах Пэн уже не замечал того страха, который увидел, когда вернулся из темного портала. Зато видел преданность. И Питер ценил эту преданность и использовал ее.       С некоторых пор они играли в особую игру — слежка за пиратом. Киллиан Джонс так и не ушел в свой темный портал. Хуже того, каждый раз он пытался встретиться с Питером Пэном. Питер же к таким встречам не стремился вовсе, и мальчики принялись отслеживать перемещения и действия Капитана. Пэна все это несколько забавляло. Он и сам мог обезопасить себя от неприятных ему встреч, потому что чувствовал самого Джонса и то, где пират находился каждое мгновение. Питер с момента своего возвращения вообще чувствовал каждого на этом острове — теперь никто без его ведома не появлялся в Неверлэнде, и никто без его дозволения не мог покинуть остров. Но у всех правил есть свои исключения — только Капитану Джонсу не требовалось разрешение, чтобы уйти в свой темный портал, но он не уходил. И мальчишки решили: они будут охранять Хранителя снов от пирата, и были настолько увлечены этим занятием, что Пэн принял их игру — чем бы дети ни тешились, лишь бы были при деле. И теперь каждый раз Питер, выполнив все свои обязанности Хранителя, выслушивал подробный отчет о разведке и предпринятых действиях, а потом, устраиваясь в уютных объятиях Феликса, он наблюдал за веселящимися и танцующими у костра мальчишками, и чувствовал себя живым и защищенным. Что уж на самом деле предпринимали Потерянные для его защиты, Питеру было невдомек, но он действительно не чувствовал близкого присутствия Киллиана Джонса.       Пэн почувствовал Джонса в первый же сумеречный вечер, когда Потерянные на совете решили, что нужно снова вернуться в лагерь на берегу озера — там было уютнее, чем в лесной чаще, да и пресная вода была рядом. Вернув лагерю прежний вид с помощью магии, Питер уселся под их с Феликсом деревом и наблюдал, как мальчишки обустраивали свои домики и придавали лагерю более уютный вид. Ощущение близости Киллиана пришло к нему вместе с обжигающим висок неприятным ощущением. Питер прикрыл глаза, настраиваясь на Тень — Киллиан стоял в нескольких десятках метров справа от него, укрывшись ото всех за стволом дерева, и сверлил Питера тяжелым, замутненным взглядом — видимо, Джонс завязал с бутылкой рома очень крепкую дружбу. Чем еще заняться на острове одинокому пирату? Пэна удивляло то упорство, с которым Капитан до сих пор находился на острове. Прошло уже достаточно времени, чтобы понять, что здесь он никому не нужен. На что он все еще надеется? Что Питер простит его? Ну, что же, если нет добровольного желания уйти, может вызвать вынужденное?       — Боже, откуда у этих сорванцов столько энтузиазма и сил? — Феликс бросил на землю плащ и плюхнулся на него, чуть задев Питера, прислонился спиной к дереву и устало прикрыл глаза. — Сил моих больше нет, чтобы еще и стол сооружать. Может, поможешь и превратишь несколько чурбачков в предмет мебели? — ответа от Питера Феликс не дождался. — Ну, хорошо, ты прав — не все нужно решать с помощью магии, пусть сами помучаются… А я на сегодня — пас… Если что, я устал, сплю… умер в конце концов.       — Поцелуй меня… Феликс от такой неожиданной просьбы распахнул глаза и удивленно уставился на Питера:       — Что, прости?       — Поцелуй меня, Феликс, прямо сейчас, — Питер обворожительно улыбался, но при этом у него был холодный, требовательный взгляд, от которого Феликс растерялся еще больше. — Джонс здесь, и я хочу заставить его думать, что мы теперь вместе, и чтобы он убрался, наконец, с острова. Феликсу кажется, что он все же уснул и видит сон, воплощающий его желание. Пусть и не совсем так, как ему этого хотелось бы… Ему хотелось видеть в любимых глазах что-то такое, отчего его мертвое сердце оживет — ради этого он когда-то и остался в Неверлэнде навсегда. Но только не то, что он видит в этих глазах сейчас. А сейчас это была даже не просьба. Сейчас это было требование или приказ… И Феликс застывает в нерешительности, пытаясь разобраться в своих чувствах. Питер же все давно решил — он хватает Феликса за грудки и, резким рывком притягивая к себе, впечатывается в его губы. В поцелуе Хранителя больше агрессии, чем нежности, но Феликсу становится абсолютно все равно, когда Питер, не разрывая поцелуя, перекидывает ногу через его бедро и одним резким движением усаживается сверху и запускает свои пальцы в его запутавшиеся волосы. Феликсу этот поцелуй кажется таким сладким, что он растворяется в своих ощущениях и стонет Питеру в рот. Ему сейчас все равно, что Питер закрывает глаза, продолжая терзать его губы. Он знает, что Пэн сейчас через Тень наблюдает за реакцией Джонса. Ему все равно, что для Питера это только очередная жестокая игра. Очень жестокая. И непонятно, кому из них троих больнее… Но Феликс готов поддерживать эту игру и терпеть боль сладкой пытки такой близости Питера.       — Наконец-то, — Питер прекратил пытать Феликса своим поцелуем и посмотрел в ту сторону, где еще минуту назад был Джонс. — Я думал, что он никогда не уйдет. Спасибо, что подыграл, — Пэн подмигнул другу и слез с его колен, снова усаживаясь рядом. — Очень убедительно получилось.       — Всегда пожалуйста. Обращайся в любое время, — Феликс попытался улыбнуться, и ему это даже вроде удалось, но получилось как-то неубедительно.       — Что-то не так? — Пэн все же уловил его настроение. — Ты же как-то пытался меня поцеловать, а теперь я сам проявляю инициативу, — Питер легонько толкнул друга плечом. — Или тебе не понравился мой поцелуй? Обещаю в следующий раз быть более нежным, — Питер засмеялся и взлохматил опешившему Феликсу волосы.       — В следующий раз?.. — Феликсу хотелось ущипнуть себя и убедится, что он не спит.       — Послушай, — Питер мгновенно стал серьезным. — Я хочу, чтобы Джонс убрался с острова. Не знаю, что его здесь держит…       — Он говорил, что любит тебя… — не заметить промелькнувшую боль во взгляде Пэна было невозможно.       — Возможно, — Питер усмехнулся и пожал плечами.       — А ты? — Феликс пытался прочитать ответ в глазах Питера. — Ты любишь его?       — Нет, — в ставших неожиданно темными глазах Питера не было никаких эмоций — только пустота. — И хочу, чтобы он, наконец, это понял… Так ты поможешь мне убедить Джонса? Сыграем влюбленную парочку?       — Хорошо, — Феликс кивнул. — Но только при одном условии — это будет спектакль не только для Киллиана Джонса. Питер задумчиво смотрел на Феликса, взвешивая последствия такого спектакля, но решив, что так будет более убедительно, согласился. Вот только как это все воспримут мальчишки? Но еще больше его волновала реакция Призрака… Вот уж он точно повеселиться по поводу «сбившегося курса». Хотя почему Пэна должно все это волновать? Он Хозяин этого Неверлэнда, и будет делать то, что посчитает нужным. А в данный момент ему нужно, чтобы Киллиан Джонс исчез из этой его реальности. И для этого Питер Пэн сыграет очень убедительный спектакль…       — И еще, — голос Феликса вывел Питера из состояния задумчивости. — Каждый раз напоминай мне, что это только игра…       Они оба играли свои роли великолепно. Но если у Феликса разыгрывать влюбленность получалось довольно легко и убедительно, то Питеру каждый раз нужно было настроиться на спектакль. И он впервые за долгое время вспомнил, что у него в Неверлэнде есть замок. Когда-то Питер появлялся в Неверлэнде именно в этом красивом замке, который сейчас пришел в запустение. Вот и теперь при каждом своем появлении Пэн подолгу сидел на широких поручнях ограждения огромного балкона, с высоты которого открывался захватывающий вид на остров. Вид бы был еще красивее, если бы не унылая серость, но Пэна пока все устраивало… Созерцание мрачности Неверлэнда помогали Питеру настроиться на роль в их с Феликсом спектакле, как, впрочем, и временное уединение на балконе — именно здесь он чувствовал себя не всемогущим Питером Пэном, а обычным подростком, попавшим в Неверлэнд. Потому что, как бы это парадоксально не было, он специально, с помощью магии, создал на балконе своего замка защитный купол, внутри которого магия не действовала, впрочем, как и все его способности, которыми его щедро одарила Тьма. Но в то же время, именно здесь он чувствовал себя наиболее защищенным, потому что магией ограничил доступ в свою территорию уединения всем, кроме Феликса. Только у Феликса был амулет, который позволял ему беспрепятственно проходить магическую защиту. Он попросил такой «ключ» еще тогда, когда Питер запечатал магией Пещеру Забвения, где был захоронен Уайз, чтобы навещать ворона, который был Феликсу верным другом. И он получил свой заслуженный «ключ» от Питера Пэна. Питер назвал это скромным подарком за преданность и… любовь. Феликс действительно любил Питера. А вот Питер… Нет, он тоже любил Феликса, но эта любовь была больше дружеской. Но актерские навыки Робби Кэя помогали Питеру Пэну разыгрывать довольно страстную влюбленность. И все же спектаклю всегда предшествовал целый ритуал: Питер появлялся в Неверлэнде, через Тень давал Феликсу знак и потом ждал его, сидя на балконе и рассматривая виды острова. Феликс всегда появлялся бесшумно, садился напротив, и они некоторое время молчали, не нарушая границ личного пространства. Потом Питер спрыгивал с перил, подходил к Феликсу, легко целовал его в губы — это был условный знак, что он готов к очередному раунду их игры, и из замка они выходили уже для всех влюбленной парочкой. Это было немного странно, но все приняли их отношения как факт, который не обсуждается и не осуждается. Даже Призрак не заговаривал с Питером на эту тему.

Crossfade — Cold

      Чем дольше они играли в эту игру, тем больше погружались в эти странные отношения. Теперь они оба каждый раз напоминали друг другу, что это всего лишь игра. Поцелуи, от которых сбивается дыхание — игра. Прикосновения, от которых порой не слабо бьет по нервам, до покалываний в кончиках пальцев — игра. Объятия, в уюте и тепле которых хочется растворяться без остатка — игра. Это всего лишь игра для одного-единственного зрителя… Киллиана Джонса. В том, что их спектакли убедительны, Питер не сомневался, наблюдая, как с каждым разом Джонс становился все мрачнее, но, при этом при всем, Капитан с каким-то мазохистским удовольствием наблюдал за ними. Чаще тайно, иногда в открытую. Питер подлавливал такие моменты, ловил его взгляд и, не отрывая от Киллиана своих темных глаз, целовал Феликса — долго, мучительно долго, а когда давал себе передышку, похотливо облизывал свои зацелованные губы, не разрывая зрительного контакта с Киллианом ни на секунду. Видеть, как тот, кому принадлежит твое истерзанное сердце, с каждым днем все больше ускользает от тебя — невероятно больно. И видеть в любимых глазах холод — невыносимо… Но Киллиан терпел эту пытку, в надежде, что однажды его красивый мальчик вернется к нему. Но всему когда-нибудь приходит конец… И терпению. И надежде…       Киллиан частенько приходил на утес, где раньше они проводили с Питером все вечера. Смотрели, как уходит оранжевое солнце за горизонт бирюзового океана, как загораются одна за другой яркие звезды в темном небе. Слушали успокаивающий шум прибоя. Много говорили обо всем на свете, еще больше молчали. Лежали рядом, соприкасаясь головами и переплетая пальцы рук, смотрели в ночное небо и молчали… И Киллиан был готов вот так лежать рядом со своим красивым мальчиком целую вечность. Господи, как же он был тогда счастлив… А теперь… Теперь компанию в посиделках на утесе Капитану составляла только лишь бутылка, в которой никогда не заканчивался добрый ром — щедрый подарок Хозяина Неверлэнда. Иногда Киллиан напивался до беспамятства, когда вспоминал, как в одночасье лишился всего, что было ему дорого — команды, корабля, дома, Питера… Иногда отправлялся в лагерь Потерянных с твердым намерением встретиться с Питером и попытаться объясниться. Но каждый раз вспоминал угрозу Питера, что его жизнь станет невыносимой, если он попытается приблизиться. И он издалека наблюдал за своим красивым мальчиком, который теперь принадлежал не ему… Феликс все же победил в их давнем споре, и Киллиану следовало бы уйти, потому что видеть Питера и Феликса вместе было невыносимо больно, но в то же время он не мог, потому что уйти — означало: потерять Питера навсегда, а с такой потерей жизнь была бы невыносима… И Киллиан опять возвращался на утес и снова напивался до беспамятства.       Сегодня Киллиану нужна была передышка после вчерашних очередных наблюдений, когда Питер сверлил его черными глазами, не отрываясь от губ Феликса. Сегодня Киллиан хочет просто напиться и просто уснуть, но его планам не суждено сбыться. Он замечает их еще издалека, но подходит ближе и останавливается только тогда, когда Феликс наклоняется к лежащему на его коленях Питеру и целует его, а потом одним движением подминает под себя. Киллиан замирает в непозволительной близости от парочки, но они его не замечают, потому что увлечены друг другом. То, что происходит дальше, кажется Киллиану дурным сном, в котором воплощаются его фантазии, но только не им самим… Он видит, как Феликс, оторвавшись от губ Питера, короткими поцелуями выцеловывает его красивую шею. Киллиан стоит настолько близко, что видит, как ритмично вздрагивает вздувшаяся сонная артерия на шее Питера, по которой Феликс проводит языком, а затем припадает с поцелуем. Питер прикрывает глаза и протяжно стонет, а Феликс неторопливо стягивает с него темно-зеленую куртку, обнажая хрупкие плечи, и ставит на них метки своими губами… Он рисует губами и языком странные узоры на груди Питера, постепенно спускаясь ниже. Он оставляет влажную дорожку поцелуев на вздрагивающем от каждого прикосновения животе Питера. И от этих ласк тело Питера непроизвольно выгибается, и он, запрокинув назад голову, встречается с Киллианом взглядом. В его темных глазах плещется неприкрытое желание, а Киллиану хочется выть от боли, потому что это желание вызвал не он… Ему хочется броситься, оттолкнуть Феликса, схватить Питера и встряхнуть его хорошенько. Но Питер ухмыляется, взмахивает рукой, и Киллиан больше ничего не видит. Чертова завеса невидимости! Сама только мысль о том, что может произойти дальше за этой невидимостью, вызывает у Киллиана приступ неконтролируемой ярости, которую он вымещает на бутылке с ромом, разбивая ее вдребезги о скалистый утес. Надежда на то, что все еще можно исправить, рассыпается брызнувшими во все стороны осколками…       — Все, Феликс, слезь с меня. Спектакль окончен, — Питер приподнялся на локтях, глядя, как Феликс замер в нерешительности, когда дошел до пояса его штанов. — По-моему, вышло очень убедительно.       — Убедительно? — Феликс поднял голову и совершенно расфокусированным взглядом посмотрел на Питера. — Ты стонал настолько убедительно, что еще бы чуть-чуть, и я бы на самом деле поимел тебя.       — Это была только лишь игра, ты же помнишь? — Питер облизнул пересохшие губы.       — Чертовски хорошая игра. Надеюсь, что в этот раз его все же проберет… Звон разбивающегося стекла и яростное рычание вызвали улыбку на лице Питера:       — Кажется, пробрало. Надеюсь, что он, наконец-то, уберется из Неверлэнда.       Феликс уселся на землю, а Питер снова улегся к нему на колени и с наслаждением закрыл глаза, когда почувствовал тонкие пальцы в своих волосах. Все же это была хорошая идея — снова вспомнить про их уединенные посиделки на утесе. Вот только Киллиан совсем не вписывался в их уединение, и пришлось срочно разыгрывать импровизированный спектакль. Но в этот раз они зашли немного дальше… Так немного, что у Феликса все еще дрожали от возбуждения руки, а у Питера от каждого прикосновения к волосам поджимались пальцы ног. И чертовски хотелось сбросить это напряжение. Но они оба знают, что ничего не будет. Это только игра…