Белобрысое чудо

В какой-то момент Гилберт даже успел пожалеть о том, что решил сам лично взяться за все дела младшего брата, а не спихнул всю эту мороку на Брагинского. Дел было даже слишком много, а всё потому, что Германия – глава Евросоюза. Это ж, как говорится, не хухры-мухры. - Эй, Гил! – послышался голос Ивана. – Иди кушать! - Уфф… Байльшмидт отложил в сторону очередные документы с отчётами о финансовом состоянии Кипра и потянулся всем телом. - Вот какого такого хрена эта муть должна волновать Германию? – философски изрёк он. – Как будто своих дел мало будет, ей-Богу. Любит братишка дурью маяться. Впрочем, конкретно сейчас Германия вроде как отдыхал. Вовремя он малышом стал, потому что в Греции как раз очередной кризис намечается со всеми вытекающими. Спустившись на кухню, Гилберт не без удовольствия вдохнул полной грудью приятный аромат. - Что на ужин? - Запеканка, как ты и просил, - отозвался Россия. Брагинский был без своего привычного амплуа. Домашние штаны и футболка с открытым горлом, на ногах смешные тапочки с зайчиками, стоящие торчком светлые волосы и, как дополнение ко всему этому – розовый фартучек с рюшами. Калининград невольно хихикнул. Такого Россию – он мог поклясться в этом - никто прежде не видел. И не должен видеть, если на то пошло. А то как-то несолидно это, «Империя Зла» - да в розовом фартучке. Кстати, готовил Иван просто божественно. Всё предельно просто, вкусно и сытно. Ещё один весомый плюс жизни с Россией под одной крышей. - Спасибо, ты просто прелесть, - искренне выдал Байльшмидт, краем глаза отметив, что младший братик бросил на него какой-то прям очень странный взгляд. Людвиг сидел за столом. Даже будучи ребёнком, он невероятно сильно напоминал себя взрослого. Такой не в меру серьёзный, весь из себя важный и опрятный. Он заметно изменился за минувшую неделю; чуточку вытянулся и стал выше. Теперь Германия выглядел лет на десять-одиннадцать, если не больше. Стало быть, этот паразит Англия не обманул, и Людвиг таки вырастет быстро и всё придёт на круги своя. Подумаешь, каких-то два месяца ждать. Итак, Германия, который уже не совсем малыш, но пока и нифига не взрослый, очень странно реагировал каждый раз, когда Калининград отвешивал Ивану какой-нибудь комплимент. Вот прям очень странно. На его серьёзной мордашке виднелись сложнейшие мыслительные процессы и какая-то неуверенность. Каково же было удивление Великого и Неповторимого, когда до него вдруг дошло, что братишка ревнует. Ревнует Брагинского к собственному брату. Но если изначально эта догадка казалась чем-то просто диким, то спустя пару дней Гилберт принял это как данность. Помнится, Людвиг всегда удивлялся тому, что Гилберт живёт с русским вместо переезда к нему, в Германию. В принципе, это было бы верное решение, но Байльшмидт успел сильно привязаться к Ивану и совсем не хотел оставлять его одного. Просто он, в отличие от многих, знал настоящего Брагинского, видел его без лживой улыбки и вечной маски вселенского равнодушия. Видел его боль и страдания, видел слёзы и отчаяние брошенного любимыми и всеми забытого России. Гилберт слишком хорошо знал Ивана. А теперь его – настоящего - узнал ещё и Людвиг. Разумеется, Брагинский никогда бы не открылся ему полностью, будь они на равных. Уж слишком часто он поступал так раньше и получал нож в спину. Однако вид маленького невинного мальчика его просто обезоружил. Теперь Россия щедро дарил этому ребёнку всю свою нерастраченную нежность и ласку. Дошло до того, что Людвиг так привязал к себе Ивана, что тот даже спать не мог, если его нет рядом. Постоянно прижимает к себе и поёт ему колыбельные, одни из тех, что когда-то пела ему, ещё маленькому, покойная ныне Святая Русь. Возможно, именно этого и не хватало ему всегда – кого-то, о ком нужно заботится, оберегать, холить и лелеять. Будь у него свои дети, он был бы прекрасным отцом. Но если чувства Ивана к Людвигу были отеческими, можно даже сказать, материнскими, то мальчик явно относился к своему опекуну несколько иначе. Во всяком случае, такой жгучей ревности со стороны брата Гилберт никогда прежде не видел. Присев за стол, Калининград с аппетитом уставился на запеканку. Россия лишь улыбнулся и наполнил тарелки братьев-немцев едой, после чего снял свой прелестный фартук и тоже присел. - Устал? Гилберт невольно выдохнул: - Не то слово. Европа в такой капитальной жопе! Иван вмиг стал серьёзным. - Эй, не выражайся! Он бросил быстрый взгляд на Германию, но тот лишь как ни в чём не бывало уплетал запеканку, делая вид, что ничего не слышит. - Ладно, Европа в очень непростом положении. Так лучше? - Значительно. Брагинский вновь мило улыбнулся и взялся за еду. - И как ты только успеваешь разруливать все свои дела? – искренне удивился Гилберт. – У тебя их вроде выше крыши. - Успеваю как-то. Людвиг, солнышко, пей молочко. Мальчик тут же улыбнулся Ивану и кивнул, послушно взяв в руки стакан с молоком. А ведь Людвиг терпеть не может молоко, но упрямо пьёт, рассчитывая на похвалу со стороны России. А тот, старый манипулятор, пользуется этим и заставляет мальчика галлонами жрать всякие полезные витамины. У них прям идеальная семья выходит, если подумать. Интересно, если бы Байльшмидт в своё время не настроил брата против России, сложилось бы всё иначе? Они дружили бы втроём, помогали бы друг другу. Гилберт и Людвиг помогли бы Брагинскому подавить ту страшную революцию, и он и по сей день был бы империей. Потом Иван стал бы верным союзником Веймарской империи. А вместе они покорили бы весь мир. И не было бы Великой Отечественной войны, которая буквально выжгла Россию изнутри, надолго оставив глубокие, всегда кровоточащие раны. Байльшмидт мотнул головой. Что за мысли такие? История не знает сослагательного наклонения. Но, возможно, она даёт второй шанс, если первый бездарно упущен. Позже, уже ночью, Калининград стоял у приоткрытой двери спальни Ивана и слушал, как тот поёт Людвигу свою любимую колыбельную. Ой Лёли усни, а я буду тихонько Тебе напевать о ветрах О лютых морозах, о зимах студеных, Что спят в человечьих сердцах. Там хитрые змеи, там вещие птицы, Там люди без песен и глаз. Они под полой прячут душу и лица, Но чем-то похожи на нас… Германия удивительно крепко засыпал под эту колыбельную и сладко спал до самого утра. Это уже стало привычкой, и Гилберт понимал, что не сможет противится этому. Всего лишь два месяца, но они радикально изменят их жизни, и неизвестно пока, в какую сторону. Ну, а пока маленький Германия лежит в объятиях такого любящего сейчас России и слушает его тихий, ровный голос, впитывая в себя доброту и нежность русского так же, как и эти незамысловатые слова.