Xmas in Connecticut/Рождество в Коннектикуте

Смотря из окна нашего дома времен конца восемнадцатого века, я вижу покатые холмы, покрытые толстым снежным покрывалом. Смотря на это сверкающее великолепие, я чувствую огромную благодарность за наш большой, старинный камин. Поленья весело трещат в огне, и я слышу постоянное потрескивание, пока начинаю подготавливать фазана для духовки… – На самом деле ты должна была начать подготавливать птицу задолго до того, – заметил Чарльз, читая через плечо сестры. – Ощипать, а потом замариновать. Рейвен покосилась на него через плечо и показала брату-всезнайке язык. – Они поймут, что я имела в виду. – Не будь так уверена! Вспомни, что случилось в прошлый раз, – как-то раз Рейвен забыла написать о том, что с апельсинов нужно снять кожуру, прежде чем добавить в маффины, и в итоге получила нескончаемый поток возмущенных писем. Она вздохнула. – Ладно, ты прав. Мне нужно добавить пару деталей о дровах? Кедр? Дуб? Какие виды деревьев используются для топки каминов? – Ну, я думаю, все деревья могут быть использованы подобным образом. Если, конечно, у тебя есть пила… Пока Рейвен печатала X поверх последних нескольких слов, Чарльз занял место в одном из глубоких кресел, тут и там расставленных по её квартире, неподалеку от тихо гудящего обогревателя, стоявшего на месте воображаемого камина. Обеденная толпа в «Греймалкине» только-только стала чуть меньше, и пока что у него не было никакого желания возвращаться в ресторан, чтобы начать готовиться к огромной толпе посетителей из Гринвичской деревни на ужин. Он мог бы спокойно отдохнуть в своей квартире, напротив по коридору, которая была зеркальным отражением квартирки Рейвен, и тоже была заставлена кучей кресел-качалок. Но обогреватель в её квартире работал лучше, и это был один из тех неважных дней, когда его больному колену требовалось лишнее тепло. Кроме того, у них с Рейвен была общая работа – написание еще одной статьи для «колонки Ребекки Лоуренс». Практически каждый в Соединенных Штатах в 1944 году знал и обожал Ребекку Лоуренс. Её колонка «Дом и Уют» была одной из самых читаемых по всей стране. Её рецепты были опробованы каждой уважающей себя хозяйкой, её идиллическая жизнь в деревне была примером для подражания у всех, кто жил в многоэтажном доме или владел двухэтажной квартирой. Два месяца назад Ребекка написала в своей статье о том, что озабочена поисками старого деревянного кресла-качалки, прямо как у её бабушки. Кто мог предугадать, что огромное количество читателей настолько полюбили Ребекку, что начнут отправлять кресла-качалки по почте? (У Чарльза и Рейвен теперь было по три кресла-качалки в своих квартирах, и они хотели подарить их друзьям на Рождество.) Мужчины читали колонку Ребекки и думали о домашней еде, которую их мать готовила им в детстве. Женщины читали её колонку и вдохновлялись сделать свой дом настолько идеальным, насколько это было возможно. Пожилые люди писали письма в газету, восхищаясь тем, как Ребекка Лоуренс привнесла старые традиции в повседневную жизнь. Дети писали письма с благодарностями, рассказывая о том, как сильно им понравилось печенье, которое испекли их мамы по рецепту из колонки. Неизменным оставалось одно – всеобщая любовь большинства читателей к Ребекке. Разумеется, читатели даже не догадывались о том, что их обожаемая идеальная домохозяйка «Ребекка Лоуренс» не существовала в действительности. На самом деле она была комбинацией двух вещей: кулинарных навыков Чарльза и писательского таланта Рейвен. Изначально предполагалось, что Чарльз будет писать колонку один. – В нашей семье именно ты больше всего понимаешь в готовке, – сказала она. – Я в этом безнадежна. Учитывая то, что она питалась исключительно тем, что оставалось в «Греймалкине» после рабочего дня, плюс какой-нибудь коктейль, Чарльз был вынужден согласиться. Но он был ровно так же безнадежен в письме. При каждой попытке описать приготовление какого-нибудь блюда, описания его рецептов выходили блеклыми и скучными. Это Рейвен владела мастерством придумывать запоминающиеся предложения и добавлять в них детали, которые придавали статье жизненную яркость. Теперь Ребекка Лоуренс стала домашним обозначением для «Дома и Уюта», колонки, которая была основной в журнале «Ameriсan Housekeeping», тиражи которого практически равнялись количеству копий «Saturday Evening post». Гонорары, получаемые Рейвен от журнала были хорошим подспорьем скромной выручке Чарльза от своего ресторана. Иногда Чарльз даже думал, что теперь они… в безопасности. После той ужасной ночи четыре года назад, он думал что больше никогда не сможет чувствовать себя в безопасности. И был рад, что ошибся. Хотя, разумеется, шрамы никуда не исчезли. Он взглянул на фото мамы и папы на стенке, прикрыл глаза и осторожно переставил колено, надеясь, что тепло сумеет прогнать застарелую боль. Брякнул дверной звонок, заставив вздрогнуть их обоих. Рейвен подняла взгляд от пишущей машинки. – Если это посылка с еще одним креслом-качалкой, клянусь, я пущу его на растопку камина. – Бедный камин, – полусерьезно заметил Чарльз, но она уже не слушала. Когда она встала, чтобы открыть дверь, он внимательно осмотрел свою младшую сестру. Было трудно представить себе, что-то более неподходящее образу «лучшей американской домохозяйки». С её черной водолазкой, сережками в виде колец, и великолепно подобранным по цвету шарфом, повязанным на волосах, по ней за километр было видно девушку из богемы. Но опять же, разве он выглядел лучше? Очевидно, никто не мог ожидать создания уютной домашней атмосферы от холостяка в старых растянутых свитерах, что уж говорить о гомосексуализме. Хорошо, что статьи иллюстрируются, подумал он. Если бы они захотели получить фотографии, то плохи были бы наши дела. Чарльз с облегчением увидел, что почтальон принес всего лишь телеграмму. Скорее всего это было от её редактора, которая уже должна была закончить правку статьи в декабрьском номере. (Работа в ежемесячном издании означала, что Рейвен всегда приходилось писать чуть ли не за месяц вперед. В данный момент она уже работала над статьей для мартовского номера). Но когда Рейвен открыла конверт, её челюсть медленно упала вниз. Чарльз схватил свою трость и поднялся на ноги. – Что там? – Это от мисс Фрост, – прошептала Рейвен. – От мисс Фрост? Ты имеешь в виду, от твоего работодателя? Владелицы журнала? – когда Рейвен кивнула, Чарльз недоуменно нахмурился. – И что с того? Она зарабатывает на твоих статьях кучу денег, так что телеграмма не может быть… – самый худший из всех возможных вариантов тут же пришел ему в голову. – О нет. Она узнала правду о Ребекке Лоуренс, не так ли? Мойра МакТаггерт, редактор «American Housekeeping», держала в секрете истинную сущность Ребекки Лоуренс даже от владельцев журнала. Это решение казалось безвредной уловкой, когда они только начали работать с журналом. Теперь же эта «мелочь» превратилась в бритвенно-острый дамоклов меч, висящий над головами их обоих. Рейвен покачала головой. – Нет, Чарльз, хуже. Все гораздо хуже. 
 Сестра протянула ему телеграмму. 
 – Она хочет поговорить со мной о Рождественском ужине! *** Этим вечером «Греймалкин» был не только самым лучшим местом для ужина во всем Гринвиче, но так же местом важного, в последний момент собранного совещания редактора и его лучшего автора. Чарльз крутился по ресторану в силу своих возможностей, приветствовал гостей, проверял состояние дел на кухне. По большей части он получал огромное удовольствие от присутствия в ресторане; «Греймалкин» был непретензионным, тихим и уютным местом, с красными скатертями и свечами в винных бутылках. Меню заведения предлагало простые, но вкусные блюда, настолько разнообразные, насколько он мог себе позволить в военное время: ростбиф, картошка, куриный суп, шоколадные торты. Во время войны люди больше всего мечтают о простых удовольствиях, и Чарльз не был исключением. Однако, сегодня вечером он мог сконцентрироваться только на одном – углу, где сидела Рейвен и её редактор, незабвенная Мойра МакТаггерт. Двух более разных женщин было трудно себе вообразить. Длинные локоны Рейвен волной стекали по её спине, вызывающе модная, как и её яркая блузка. Мойра была до кончиков ногтей похожа на леди из редакции, в сшитом на заказ темно-синем костюме и шляпке, её губы были подрисованы ярко-красным карандашом. Однако, у них было кое-что общее – они обе казались выбитыми из колеи, и вдвоем уже практически осушили целую бутылку белого вина. Если даже Мойра начала беспокоиться, подумал Чарльз, то дела на самом деле очень плохи. Улучив свободную минутку, Чарльз подсел к ним за стол. – Выше нос, – сказал он, пытаясь улыбнуться. – Все не так плохо, не так ли? – Вот именно, что плохо, – сказала Рейвен, поднимая взгляд от своего бокала. – Ну, у меня есть идея, – Чарльз обдумывал варианты целый вечер. – Почему не пригласить мисс Фрост на рождественский ужин сюда, в ресторан? Скажи, что ты проводишь праздники вместе со своим братом на Манхэттене. Таким образом она даже не будет спрашивать о твоем доме, муже и ребенке… которых у тебя нет. – Но разве не должны были муж и ребенок присутствовать на Рождественском ужине? Нужно было придумать выход из этой ситуации. – Тот поклонник, который так настойчиво ухаживал за тобой в последнее время, ученый… Попроси его сыграть роль твоего мужа. Он будет в восторге. – Вне всякого сомнения Хэнку это понравится, – сказала Рейвен. – Но ты не понимаешь. Мисс Фрост пригласила на ужин не себя. Она пригласила к нам кое-кого другого. Чарльз нахмурился. – Что ты имеешь в виду? Мойра перехватила нить разговора: – Она имеет в виду, Чарльз, что мисс Фрост решила использовать свою лучшую колумнистку для демонстрации собственных патриотических чувств – пригласить на ужин к лучшей американской домохозяйке героя войны, – с этими словами она достала из сумочки газету, первая полоса которой гласила: ЛЕНШЕРР В БЕЗОПАСНОСТИ НА АМЕРИКАНСКОЙ ЗЕМЛЕ. – Эрик Леншерр? Я слышал о нем, – Чарльз взял газету и взглянул на фото. Он не ожидал, что Леншерр будет так… поразительно привлекателен. И раньше Чарльз даже не задумывался о том, как выглядит этот мужчина. Он был героем во всех смыслах этого слова: еврей из Германии, который спасся от местных расовых чисток и не поспешил спасти свою жизнь, а стал агентом разведки союзников, рискуя своей жизнью снова и снова. О его деятельности стало известно только после того, как он был раскрыт и схвачен во Франции, а потом, месяц спустя, спасен войсками союзников. После всего случившегося Леншерр был госпитализирован на несколько недель. Чарльз попытался представить себе, что нацистские войска сделали с мужчиной, а потом пообещал себе не задумываться об этом. Взглянув на снимок, он почувствовал волну сочувствия… А потом он понял, что происходит. – Подождите. Этот мужчина приедет, чтобы провести Рождество в вымышленном доме Ребекки Лоуренс? С её несуществующей семьей? Мойра подавленно кивнула. – Эта идея точно не принадлежит Леншерру. Я имею в виду, он еврей. Какое ему дело до Рождества? Но отец Фрост вращается где-то в дипломатических и правительственных кругах, кто-то из них спланировал все это, и вот во что это вылилось. – Нам нужно как-то выкрутиться из этой ситуации, – сказала Рейвен. – Должен быть какой-то выход. Но какой? – А мы не можем просто сказать, что в доме не хватает места? – предложил Чарльз. – Ты шутишь? Я уже писала, что в нашем доме шесть спален. Статья в октябрьском номере, помнишь? – Как-нибудь нам придется создать карту этого воображаемого дома, – заметила Мойра. Чарльз взглянул на портрет в газете и вздохнул, почувствовав укор совести. Разумеется, храбрый мужчина вроде Эрика Леншерра заслуживал лучшего приюта в Соединенных Штатах, чем воображаемый дом. Были ли у него друзья в этой стране? Или кто-нибудь из выживших родственников? Тяжело думать о том, что кто-то проведет Рождество в полном одиночестве. Но он все еще должен защищать Рейвен. Какая причина чисто теоретически сможет удержать героя войны подальше от их дома на время Рождества? Мыслями Чарльз вернулся к воображаемому ребенку и внезапная идея пришла ему в голову. – Коклюш! Рейвен и Мойра взглянули на него с медленно возрождающейся надеждой. – Коклюш, – прошептала Рейвен. – Ребенок болеет, и никто не приблизится к дому кроме как в случае крайней необходимости! – Это идеально, – Мойра сложила руки на груди. – Это никого не оскорбит. Ребекка Лоуренс будет казаться еще более идеальной матерью, чем прежде. Чарльз улыбнулся. – Все, что нам нужно сделать – это отправить Эмме Фрост телеграмму, объясняющую ситуацию. Лицо Мойры помрачнело. – На самом деле… Для чего-то настолько серьезного будет лучше встретиться лично. – Ты имеешь в виду, что ты встретишься с ней? – Рейвен выпрямилась и села ровнее. – Ты ведь это имеешь в виду, не так ли? – Погодите, – Чарльз потряс головой. – Дайте мне налить себе вина. Мне нужно допить эту бутылку прежде, чем это сделаете вы. *** На следующий день, сидя в купе поезда северных железных дорог из города Эри, Чарльз и Рейвен репетировали. – Бедный маленький ребенок… Вы ведь можете понять меня, – выдохнула Рейвен, положив руку поверх сердца. – Меньше мелодраматичности, – сказал Чарльз. Ради такого случая он надел свой лучший серый костюм. Они единогласно решили, что должны ехать вместе. Не то, чтобы они боялись, что кто-то начнет задавать вопросы о еде, но если о ней все-таки зайдет речь, кому-то придется на них отвечать. – Ты – беспокоящаяся мать, а не актриса на Бродвее. На Рейвен был темно-зеленый костюм, который она одолжила у Мойры, и который превосходно подчеркивал её фигуру, а так же лучшая пара туфель. Шляпка была так же позаимствована у Мойры – несмотря на то, что она казалась прелестной и изящной на локонах Рейвен, это была именно та вещь, которую та в жизни не надела бы по своей воле. Она обожала дерзкие брюки, широко пошитые черные платья, мягкие силуэты – то, что можно было носить в Гринвиче, а не в Нью-Йорке. Но один элемент её наряда точно не принадлежал ни ей, ни Мойре. – Бога ради, – поинтересовался Чарльз. – Где ты достала это меховое манто? – А, это, – отмахнулась Рейвен, и коричневый мех начал переливаться вместе с её движениями. – Хэнк прислал в подарок сегодня утром. Разумеется, я верну его, это слишком экстравагантная вещь, но, я думаю, я могу использовать её, чтобы спасти наши шкуры, – она вздохнула. – Забавно, но норки свои собственные шкуры не спасли. О Боже. Наверное, это плохое предзнаменование. – И все-таки, почему ты так прохладно относишься к Хэнку МакКою? Он умен, очарователен, и думает, что мир вращается вокруг тебя. – Я знаю, – грустно сказала Рейвен. – Но он… традиционен. Я имею в виду, он профессор естественных наук в Колумбийском университете. Я думаю, он захочет, чтобы его жена сидела дома, родила ему четверых или пятерых детей и надевала красивое платье всего раз в неделю чтобы выйти в свет вместе с ним в каком-нибудь клубе. Ему нравится мое лицо и моя фигура, но он наверняка понятия не имеет, что делать со мной. Чарльз обнял сестру за плечи. – Ему должно быть стыдно, вот и все. Она взглянула на него, её улыбка была странно грустной. – Мы уже разыграли все свои карты, не так ли? Это была их общая давняя шутка. Рейвен была дерзкой, Чарльз был спокойным. Рейвен обожала шумное веселье, Чарльз обожал домашний уют. Дети восхищали его и нервировали её, друзья Рейвен из художественных кругов обожали подтрунивать над Чарльзом, называя его то притворщиком, то невинным юнцом. И если Рейвен с удовольствием провела бы всю свою жизнь незамужней, что было крайне странно для достойной юной леди, то Чарльз с радостью осел бы где-нибудь, если бы только нашел мужчину, который полюбил бы его, и которого Чарльз полюбил бы в ответ. А это было не только невозможно, но и строго табуировано. – Думаю, так и есть, – пробормотал Чарльз, смотря на железную дорогу сквозь окно. – Одно из двух – или мы полностью исчерпали колоду, или в рукаве у нас припрятано по джокеру. *** В роскошный особняк Эммы Фрост их проводил дворецкий – настоящий, реальный дворецкий! – и оба с трудом спрятали волнение, когда они впервые увидели эту женщину вживую. Королевская осанка и белый костюм создавали впечатление холодной, белоснежной красоты, но ничто из этого не могло остановить Рейвен от того, чтобы извиниться и вытащить их из этой заварушки. Ничто, кроме самой Эммы Фрост. – Я надеюсь, жизнь ребенка вне опасности? – спросила она. – Как давно он болен? – О нет, опасности для жизни нет, – сказала Рейвен. Чарльз, севший за спиной Фрост, кивнул ей. Последнее, что им было нужно – новость о похоронах в следующем номере. – Он был… Болезнь длилась целых шесть недель! Я уверена, вы понимаете, почему я так обеспокоена. – Это естественно! – мисс Фрост сочувственно положила руку на плечо Рейвен. – Но за шесть недель вирус уже, несомненно, успел изжить себя. Я уверена, ваш малыш будет в порядке, не пройдет и нескольких дней. Как раз к приезду мистера Леншерра! Почему мы не посмотрели время карантина во время коклюша? Чарльз был готов побиться головой об стенку. Может быть, мне стоит прикинуться больным прямо сейчас. Пока он думал, на что похожи симптомы коклюша и как бы изобразить их как можно более натурально, мисс Фрост продолжила, будучи как всегда прямолинейна и уверена в себе. – Как это мило с вашей стороны, что вы приехали на встречу со мной вместе со своим братом. Правда, я думала, вас будет сопровождать ваш супруг, но, я полагаю, он занят на работе? – Да, вы правы, – сказала Рейвен. – А мы с Чарльзом очень близки, с самого детства. – Но как так получилось, что он говорит с британским акцентом, а вы нет? – мисс Фрост повернулась к Чарльзу. Она была похожа на стихию – несокрушима и неумолима в своей уверенности. – До войны вы жили в Англии? – Мы выросли там вместе, мисс Фрост. Просто моей сестре удалось избавиться от акцента, а мне нет, – сказал Чарльз из своего кресла у камина. – Мы эмигрировали, как только начались атаки. Видите ли, наш дом был разрушен во время одной из бомбежек. Тогда же мы потеряли родителей, и я… – обычно он избегал привлекать внимание к своему увечью, но здесь у него не было иного выхода, так что он просто махнул своей тростью. – Скажем так, именно тогда я стал негоден для военной службы. – Ужасно. Это просто кошмар, – сочувствие мисс Фрост казалось искренним, но это не остановило движение бульдозера. – Это только лишний раз доказывает, что вы должны принять мистера Леншерра у себя на время Рождества. Вы сполна испытали все ужасы войны, а это можно сказать об очень немногих американцах. Он может чувствовать себя не в своей тарелке, но вы двое можете в полной мере понять его чувства. Чарльз сомневался, что их ситуации были так уж похожи, но он не думал что сможет остановить мисс Фрост, впрочем, то же самое можно было сказать и о Рейвен. Он предпринял последнюю отчаянную попытку. – Но разве мистер Леншерр не предпочитает праздновать иудейские праздники? С какой-нибудь известной еврейской семьей? Мисс Фрост помедлила всего на десятую секунды, но это было больше, чем она останавливалась за всю встречу до этого, и потому у Чарльза и Рейвен мелькнула мимолетная надежда. Но затем она отмахнулась: – Я думаю, нет. Ханука уже закончилась, что значит, что мистер Леншерр её уже пропустил. А так как вы точно не будете обращать этого человека в свою веру, то я уверена, что ему не помешает немного праздничного настроения, даже если с небольшим опозданием. Вне всякого сомнения, это пойдет ему на пользу. Значит, мы договорились! Я уже отправила сообщение в Эмбасси. Корабль мистера Леншерра прибудет вечером двадцать третьего декабря. После я сделаю все необходимые приготовления, чтобы он добрался до Коннектикута и вашей фермы в сочельник. Просто великолепно! Не забудьте оставить адрес вашей фермы у моего секретаря. Безмолвные Чарльз и Рейвен уставились на дверь. Она была бледнее смерти, а ему пришлось опереться на трость сильнее, чем обычно. – Поверить не могу, – прошептала девушка. – Мы обречены. Мы полностью обречены. – Продолжай идти, – прошептал он. Разумеется, они что-нибудь придумают. Но что? В конце концов, воображаемый дом всегда может сгореть в воображаемом пожаре… Рейвен остановилась, выпрямилась и выставила подбородок вперед. – Нам ничего не остается, кроме как сказать правду. – Рейвен, нет! – Да, – к ней постепенно возвращались уверенность и мужество. – Я собираюсь вернуться туда и все объяснить. Мисс Фрост может разозлиться… – Может? Её лучшая колонка об идеальной Американской домохозяйке в идеальном Американском доме – полная выдумка, и ты думаешь что она «может разозлиться»? Но Рейвен была непреклонна. – Сейчас она может с уважением отнестись к тому, что я сказала правду. По крайней мере, она найдет место, где бедный мистер Леншерр сможет провести Рождество. Чарльз остановился. Он не подумал об этом раньше – что если Эрик Леншерр не получит обещанного приюта на воображаемой ферме, то по их вине ему придется провести Рождество в каком-нибудь полупустом отеле. Эта мысль была слишком тяжелой, чтобы вынести её. – Хорошо, тогда вперед. Рейвен решительным шагом направилась к офису мисс Фрост, перья на её шляпке покачивались в такт её движениям – но в ту же самую секунду, когда она подняла кулачок, чтобы постучаться, мисс Фрост открыла дверь. При виде Рейвен на её лице расцвела широкая улыбка. – Что ж, вижу, великие умы мыслят в одинаковом направлении. – Правда? – удивилась Рейвен. – Я в точности знаю, что вы хотите сказать! – Неужели? – спросила Рейвен, оглядываясь на Чарльза, который издал нервный смешок. Мисс Фрост положила ладони на плечи Рейвен. – Вы хотите пригласить на рождественский ужин и меня! Вне всякого сомнения, вы слышали о моем разводе, и… Обычно я не обращаю большого внимания на праздники, но в этом году можно будет попробовать что-нибудь новенькое. Как проницательно с вашей стороны подумать об этом. Но я и не могла ожидать иного от «лучшей домохозяйки Америки». Вы проповедуете домашний уют и семейные ценности, и все то, что составляет богатство нашей страны. Всем нам нужно во что-то верить в такие трудные времена. – Я уверена, так и есть, – слабо проговорила Рейвен. Чарльз в свою очередь с трудом оставался в вертикальном положении. – Значит, решено! – мисс Фрост ослепительно улыбнулась им обоим. – Я прибуду к вам вместе с мистером Леншерром в сочельник! И, не сказав больше ни слова, она эффектно закрыла за собой дверь. Рейвен медленно обернулась, на её лице застыло выражение ужаса. Вот и все, подумал Чарльз. Мы пропали. *** Тем же вечером Чарльз позволил нескольким гостям задержаться в зале после ужина. – Не падай духом, – сказал Хэнк МакКой, обнимая Рейвен за плечи. – Ты все еще можешь объясниться с ней, как и хотела сделать до того. – Теперь это не поможет, – Рейвен поддерживала голову одной рукой. Она едва ли подняла взгляд вверх за последние тридцать минут. – Она так смотрела на меня! Как будто приехать ко мне домой было целью всей её жизни! Это катастрофа. – Я буду уволена еще до Нового Года. Ну, может я смогу прийти в какое-нибудь издательство и рассказать им о своем опыте в придумывании фальшивых историй, – Мойра отпила еще немного вина из своего бокала. – Все не так плохо, как кажется, – попытался образумить всех Чарльз. – Мойра, разумеется, ты скоро снова получишь работу. Рейвен снова начнет работать над книгой, а мы проживем на доходы от ресторана. – Едва ли, – возразила Рейвен. И была права. Чарльз глубоко вздохнул, и наконец озвучил мысль, которая крутилась у него в голове с самого утра. – Мы можем продать наши квартиры и переехать куда-нибудь в город. Туда, где дешевле. Рейвен взглянула на него округлившимися от ужаса глазами. – Чарльз, нет! Если тебе придется ездить на работу… Это слишком трудно! – Я справлюсь, – отрезал Чарльз, хотя одна мысль о постоянных переездах на работу и до дома в переполненном метро ужасала его. Они потратили все свое наследство на покупку этого здания на Западной Одиннадцатой улице, не сомневаясь в том, что когда-нибудь оно будет стоить намного больше, но во время войны все цены на недвижимость резко упали. И, даже несмотря на низкую цену, налоги были кошмарны. В доме было всего две небольшие квартиры наверху, но теперь это была та роскошь, которую они не могли себе позволить. Его нога заныла от одной мысли о переездах с тростью в метро каждый божий день. Он не мог допустить, чтобы Рейвен беспокоилась за него. – Увидишь, с этим не будет никаких проблем. Я справлюсь. Хэнк, несомненно бывший лишним на этом празднике жизни, уже давно порывался что-то сказать, и, что было очевидно, только сейчас собрался с духом. – Какой ужас, что вы не можете просто показать им мой дом в Коннектикуте. Он как раз подходит по описанию. Построен в восемнадцатом веке, большие камины, все работают. Мойра медленно повернулась к нему. – Погоди. У тебя есть фермерский домик в Коннектикуте? – Я унаследовал его от бабушки, – сказал Хэнк. – Я провожу большую часть времени в городе, разумеется. Но это милый старый особняк, думаю, когда-нибудь я переберусь туда окончательно. С широкой улыбкой Мойра взяла руку Хэнка и положила её поверх руки Рейвен. – Объявляю вас мужем и женой. – Погодите… Ты же не думаешь… О Боже… – ахнул Чарльз. Он начал понимать суть. Рейвен обернулась, уловив смысл происходящего. – Вы хотите, чтобы мы притворились супружеской парой? – Почему нет? – спросила Мойра так, будто это была потрясающая идея, а не полнейшее безумие. – Это только на Рождество! Ты едешь туда, одеваешься как типичная домохозяйка. Хэнк курит сигары и прикидывается главой семьи. Чарльз может тоже поехать и будет творить на кухне. Двадцать шестого декабря Эмма Фрост и мистер Леншерр уедут, и никто не в обиде. У Рейвен остается её колонка, у меня – работа, и знаете, мне очень сильно нравится эта последняя часть. – Это безумие, – сказал Чарльз и был прав. Но Мойра тоже была права. Это был единственный способ выйти сухими из воды. – Что ж… Я на самом деле уже собирался закрыть ресторан на время праздников. – Я не знаю, – Рейвен взглянула на Хэнка, рука которого все еще лежала на её ладони. Очевидно, ему понравилась идея притвориться мужем Рейвен на несколько дней. И так же очевидно было то, что вся эта ситуация грозилась стать ужасно неловкой. – Хэнк, ты уверен, что хочешь помочь нам с этим? Это тебе не машину одолжить. – Я с удовольствием проведу с вами праздники, – щеки Хэнка вспыхнули. – Нет, я имел в виду, это всего лишь услуга… Нет, не так. Рождественский подарок. И никаких возражений. Рейвен откинулась назад, кладя голову на деревянное изголовье скамьи. – Мы на самом деле делаем это? – Да, – кивнул Чарльз. – Еще не слишком поздно брать уроки актерского мастерства? *** Сомнения продолжали гнести Чарльза до самого утра Сочельника. Хэнк встретил их на станции; они поехали самым первым поездом, чтобы прибыть раньше гостей. (Они уже решили, что устроят большой праздничный ужин в ночь Сочельника, что было куда лучше, чем нанимать настоящего шеф-повара, чтобы он приготовил огромное количество еды, еще перед приездом Эммы Фрост и Эрика Леншерра). Чарльз не думал ни о чем, кроме тайных хитростей в приготовлении индейки, пока они не вошли внутрь дома Хэнка. Как коренной городской житель, Чарльз не проводил много времени в сельской местности. Поездка от станции до дома оказалась весьма и весьма тряской. Издалека дом казался похожим на изображение со старой Рождественской открытки: зеленая черепица, на ней куча снега, из ярко-красной кирпичной трубы вырывался серый дым как можно ближе к голубому небу. Но внутри – внутри огонь полыхал в камине. В огромной гостиной стояли несколько диванов, фотоаппарат, пол был выложен паркетом из еловой доски, а у стены стояло пианино. Толстые деревянные балки поддерживали потолок, который был достаточно высоко, чтобы почувствовать свободу и простор. За окном простирались бесконечные белоснежные поля. – Это прекрасно, – восхищенно выдохнул Чарльз. – Рад, что тебе понравилось, – сказал Хэнк, поворачиваясь к Рейвен. – Что скажешь? – Выглядит в точности как в моих статьях, – интерес Рейвен был исключительно практическим. На ней было надето одолженное у Мойры домашнее платье цвета морской волны, а волосы она забрала в модную прическу. Она выглядела очень мило и чуть-чуть непохоже на саму себя. – И в нем шесть спален? – Боюсь, только пять. Но… не беспокойся, место найдется для всех, – Хэнк снова покраснел. Скорее всего сам он предпочел бы, если бы им с Рейвен пришлось разделить одну спальню на двоих. – Не беспокойся, – сказал Чарльз. – Сомневаюсь, что кто-то будет считать количество дверей. А что с ребенком? – Я обо всем позаботился, – покраснев, Хэнк открыл дверь на кухню, где женщина средних лет чистила кухонный стол, а ребенок примерно восьмимесячного возраста сидел и играл на полу с погремушками. – Нора присматривает за домом в мое отсутствие, и она приглядывает за маленьким Робертом по просьбе одной женщины из города, пока та работает на сборе припасов. – Все мы должны делать свой вклад, – сказала Нора. – А теперь, кто тот мужчина, на которого я оставлю свою кухню? – Боюсь, это я, – Чарльз улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой, однако Нора только начала усерднее чистить столешницу. Он решил покорить её сердце старым и проверенным способом. – Что, если мы начнем со сливового пудинга? Они начали работать вместе на кухне – и довольно быстро подстроились друг под друга, как только она показала ему, что и где находится – и Чарльз начал нарезать хлеб кубиками, он позволил себе немного подслушивания (расслышать хоть что-нибудь удалось, когда малыш Роберт отбросил погремушку в сторону и наступила тишина). Из гостиной доносился голос Хэнка: – Я достал нам обручальные кольца. И ничего смешного! В ювелирном магазине, если хочешь знать. Я просто подумал, что твой издатель задастся вопросом, почему мы их не носим. – Хорошо продумано, – сказала Рейвен. В её голосе так хорошо слышалось недовольство, что Чарльз мог легко представить себе выражение её лица. Как странно это было – принять обручальное кольцо от мужчины, с которым она даже не хотела встречаться! И насколько это было ужасно для Хэнка, который очень хорошо понимал, во что ввязывается. Но Рейвен продолжила, уже более легким тоном. – Дом просто прекрасен, Хэнк. Я понимаю, почему ты хотел бы жить здесь. Почему ты все еще не переехал? – Да, мне нравится здесь… Но я пока не хотел бы переезжать в деревню. Сейчас я езжу сюда только на выходные. Это то место, где я прихожу в себя, – его тон казался почти извиняющимся, когда он добавил: – Я знаю что большая часть женщин мечтает о большом доме, но все же жизнь в городе кажется мне гораздо более увлекательной. – Полностью согласна, – голос Рейвен, подумал Чарльз, звучал удивленно. Они поднялись наверх, куда Хэнк уже скорее всего перенес все вещи. Как только шаги на лестнице стихли, Чарльз услышал звук останавливающихся шин. Гости прибыли. Кивнув Норе, Чарльз подошел к двери. Без трости он мог преодолевать небольшие расстояния, и хотел произвести хорошее впечатление на… …он открыл дверь, чтобы воочию увидеть мужчину в черном пальто и шляпе… …самого восхитительного мужчину, которого Чарльз когда-либо видел. Увидев фотографию их гостя, Чарльз подумал, что Эрик Леншерр привлекателен, но та плоская, черно-белая картинка не могла отобразить ни светлых зелено-голубых глаз, ни идеальных черт лица, ни поразительного магнетизма мужчины. То, как он стоял перед Чарльзом, его черное пальто, резко контрастирующее с белоснежным пейзажем на заднем плане, и то, как он заполнял все пространство, будто это был единственный мужчина на планете… Чарльз понял, что неприкрыто пялится, только когда осознал, что гость так же пристально смотрит в ответ. Эрик был первым, кто нарушил молчание. – Мы попали по адресу? Это дом Ребекки Лоуренс? – Да! Да, вы приехали по адресу. Я – её брат, Чарльз. Пожалуйста, проходите, мистер Леншерр. Эрик вошел внутрь, но осторожно, будто в любой момент ожидая того, что на него направят заряженные ружья. Сразу за ним вошла Эмма Фрост, закутанная в белое меховое манто, с шарфом на голове. – Восхитительно, – сказала она. – Просто восхитительно. Как наши читатели себе и представляли. На самом деле, когда проявка фото станет для фотографов чуть более простым и дешевым делом… Я могу себе представить, какие снимки они сделают! – Она вытянула вперед руки, сложив их на манер фоторамки. – Идеальный американский дом. Чарльзу оставалось только надеяться, что фотография еще долго будет оставаться довольно-таки дорогим занятием. Он поддерживал милую беседу, забирая верхнюю одежду из рук гостей, но в последнюю минуту Леншерр остановился. – Вы не должны возиться с этим. Ваша нога… – Я справлюсь, – настоял Чарльз. Его бедро пока что болело совсем чуть-чуть, разумеется, он мог отнести пару пальто в гардероб. …А в этом доме вообще был гардероб для верхней одежды? И в то же самое мгновение Рейвен появилась на верхней ступеньке, Хэнк прямо позади неё. – Добро пожаловать в наш дом! – сказала она, и её голос звучал так радостно и непринужденно, и так непохоже на неё, что Чарльз с трудом сдержал смех. – Это прекрасно. Просто прекрасно. – Эмма уже вовсю осматривала комнату. Её коротко подстриженные по последней моде волосы завивались мелкими тугими локонами, такими же четкими, как и линии её белого костюма. – Это именно та домашняя атмосфера, которую так редко встретишь в наше время. Вы так не думаете, мистер Лоуренс? – На самом деле МакКой, – удалось вставить Хэнку. – Ребекка Лоуренс – это псевдоним. – Мы хотели сохранить нашу личную жизнь вдали от посторонних глаз, – объяснила Рейвен. – Очень предусмотрительно, – заметила Эмма. Слава Богу, она была в хорошем настроении. – Как хорошо на какое-то время соприкоснуться с самыми простыми из доступных удовольствий. Вы согласны, мистер Леншерр? Чарльз не слышал ответ Эрика – он был слишком занят тем, что запихивал одежду гостей в то, что могло на деле оказаться чуланом для метел, но это все равно нужно было сделать. Затем он вернулся обратно на кухню, где Нора как раз снимала свой фартук. – Слава богу, вы вернулись, – сказала она. – Я слышу, что корова снова сумела уйти с привязи. – Здесь есть корова? – Чарльз провел всю сознательную жизнь в Лондоне, последние несколько лет на Манхэттене, и не имел ровно никакого опыта в обращении с коровами. Он едва справлялся с домашними животными больше среднего шнауцера*. Но где-то вдалеке точно послышался глухой звук колокольчика. Нора, казалось, даже не заметила его смущения. – Я спущусь вниз и привяжу её снова. Присмотрите за малышом Робертом, и следите за плитой. Для Чарльза было настоящим облегчением вернуться на кухню – в среду, которую он прекрасно знал, к запаху корицы и мускатного ореха, – насладиться знакомой тишиной, пока дверь не распахнулась. Мистер Леншерр влетел в неё, потом остановился и попятился назад. – Прошу прощения, – пробормотал он. – Мне нужно… прийти в себя… Его лицо было бледным, дыхание частым и прерывистым. Спустя мгновение, Чарльз осознал, что мистер Леншерр был в панике. Он знал причину, или, скорее, что не нужно было никакой причины. И он знал, что мистеру Леншерру нужна была помощь. – Присядьте, – сказал Чарльз, указывая на стул. – Прямо здесь. Сядьте и дышите глубже. На мгновение Чарльзу почудилось, что мистер Леншерр будет сопротивляться, но он все-таки сел. Чарльз быстро налил ему бренди, понадеявшись, что это сойдет за достойное спиртное, и поставил стакан на стол. – Вот, выпейте. Если хотите поговорить, говорите, если хотите отвлечься, я могу что-нибудь придумать. А если хотите остаться наедине с самим собой, что ж, сливовый пудинг сам себя не приготовит. – Спасибо. – Не за что, мистер Леншерр. – Эрик, пожалуйста. В течение нескольких минут Чарльз вернулся к нарезке хлеба и специям. Единственным звуком был звон погремушек, пока маленький Роберт играл на полу, устав от отдыха. Только когда Чарльз переложил пудинг в емкость для тушения, Эрик заговорил. – Спасибо за то, что не спросили, в чем дело. – Я знаю причину, – Чарльз открыл очаг, и сразу же почувствовал волну жара, исходящую изнутри, ставя емкость внутрь. – После того, как наш дом в Лондоне разбомбили, у меня и моей сестры такие атаки были постоянным явлением… сколько? Много месяцев. Даже больше года. Любая мелочь могла вывести нас из равновесия. Их трагедия была ужасной и ошеломляющей, но длилась всего лишь час, не более того. Насколько хуже все это могло быть для Эрика Леншерра, который в буквальном смысле прошел через ад? Взгляд Эрика не отрывался от стола, когда он заговорил. – Я постоянно твержу себе, что теперь вернулся в «реальный мир». Но война остается такой же реальной, как и этот дом. Опасность так же реальна, как и её отсутствие. Когда ты видел, как твой безопасный мир разрушили, трудно поверить, что хоть где-нибудь снова может быть безопасно. – Я постоянно боюсь, что потолок обвалится, – признался Чарльз. – Я все еще слышу звук сирен по ночам. Но знаешь, иногда сухие факты могут помочь. Немцев здесь нет, и, учитывая то, как идет развитие событий, вряд ли они когда-нибудь здесь появятся. Этим он выиграл быструю, похожую на сверкнувшее лезвие, улыбку. – Да уж, непохоже. – Мы не можем предсказать будущее. Но можем распоряжаться сегодняшним днем. И сейчас ты в тепле и безопасности, в доме, где для каждого честь быть знакомым с тобой, – было ли это упоминание чести слишком официальным? Он вздохнул, пытаясь свести напряжение на нет. – Я понимаю, что Рождество – не твой праздник. Я даже удивлен, что отец и дочь Фрост могли уговорить тебя принять в этом участие. Эрик уставился на стакан в руках, и Чарльз понял, что, кажется, перешел границу, когда Эрик все же сказал: – Я дал им себя уговорить. Видишь ли, мне некуда идти, меня никто не ждет. Я могу провести несколько дней как здесь, так и где угодно. После минутного молчания, Чарльз понял, что худшей вещью, которую он сможет сделать, будет расстроить Эрика. Потому он продолжил: – Знаешь, мы не крайне религиозны, так что не жди походов в церковь и рождественских месс. Просто индейка, сливовый пудинг и посиделки у камина. Всем нравится хорошая еда и добрая компания. – У меня давно не было ни того, ни другого, – Эрик казался чуть более повеселевшим. – Спасибо. – Это всего лишь бренди. – Я имел в виду не бренди. Я имел в виду… Когда у меня начинается приступ, люди обычно либо притворяются, что ничего не происходит, или обращаются со мной как с инвалидом. Ты знаешь, как вести себя в таких ситуациях, и мне это нравится. Тепло, закружившееся в груди Чарльза заставило его почувствовать себя так, будто он вспотел. Эрик встретил его взгляд, и удержал его на секунду дольше, чем большая часть людей, но достаточно, чтобы сердце Чарльза замерло в изумлении. Он не… Не может быть… И именно в этот момент послышался громкий плач. – О нет, – у Чарльза было не больше опыта с детьми, чем с коровами. И он с большим удовольствием управился бы с коровой. Но предполагалось, что это был его племянник. Разве он не должен был сделать хоть что-нибудь? Однако, в ту же секунду на кухню с королевским достоинством вошла Эмма Фрост, а Рейвен появилась за её спиной, с выражением ужаса на лице. – Бедный маленький малыш, – проворковала Эмма. – Он такой милый. У меня никогда не было собственных детей. Разве ты не счастливчик, малыш, иметь настолько идеальную мамочку? «Идеальная мамочка» с ужасом взглянула на Чарльза, но все же подошла к ребенку и взяла его на руки, держа его так, будто боялась, что он ненароком может испачкать её одолженное платье… И, судя по запаху, который шел от подгузника ребенка, она была права. Рейвен сглотнула и произнесла. – Я думаю, ему нужно сменить подгузник. Разве Рейвен когда-нибудь в своей жизни занималась этим? Чарльз тоже был беспомощен. Он взглянул на заднюю дверь, отчаянно желая, чтобы Нора вернулась. Как долго она будет искать корову? И тут Эрик удивил всех: – Я могу помочь. – Вы? – Рейвен чуть не упала от облегчения, прежде чем вспомнить, что она изображает заботливую хозяйку. – Но вам не стоит себя утруждать… – Я люблю детей, – сказал Эрик. – Сюда, дайте, я возьму его. – Он взял Роберта из её рук, мягко подхватив его и прислонив к себе. – Где его вещи? Слава Богу, это Нора уже успела показать. – Я покажу куда идти. Именно так Чарльз обнаружил себя в гостевой спальне на первом этаже, наблюдая за тем, как Эрик Леншерр менял ребенку подгузник. – Ты хорош в этом, – мягко рассмеялся Чарльз, смотря на то, как Эрик сворачивает квадратную пеленку по диагонали, а потом складывает получившийся треугольник пополам. Следующие слова Эрика выбили его из колеи. – У меня была дочь. Прошедшее время значило, что только что Чарльз услышал худшую из всех возможных вещей. – О, Эрик, мне так жаль… Эрик покосился на него, словно удивленный количеством эмоций в голосе Чарльза. Его улыбка была грустной, хотя улыбался он практически так же, как и до этого. – Я потерял своих жену и дочь много лет назад. И с тех пор я едва ли видел рядом детей. Это… успокаивает, – он взглянул на малыша Роберта, а потом приподнял его ножки, чтобы подложить пеленку под его спинку. – Вот так, малыш. Уже лучше, не так ли? В груди Чарльза снова возникло теплое чувство. Что было очень глупо. Даже опасно, если Эрик поймет, что происходит. На какое-то мгновение на кухне, когда их взгляды встретились, Чарльз осмелился надеяться, что Эрик может быть… Но он не был. Жена и ребенок в большей части случаев значили полную гетеросексуальность. (Не всегда. Чарльз осознавал это. И все же, спустя всего час после знакомства, Чарльз уже мог сказать, что жизнь под маской лжи точно была не для Эрика Леншерра). И не то, чтобы Чарльз был девственником. Старший парень в школе удовлетворил его любопытство, и он влюбился в хорошего мужчину в университете. Однако, семья Джоффри быстро поняла, что к чему, и поставила ультиматум: или Чарльз, или наследство, и наследство оказалось ценнее. Чарльзу практически удалось убедить себя, что он ни капли не винит Джоффри, правда. У его семьи был замок. Некоторые могли сделать гораздо худшие вещи ради обладания таким имуществом. Он только-только сумел собрать свое сердце по кусочкам и подумать, что снова готов полюбить кого-нибудь, когда началась война. Тогда его сердце разбилось по-настоящему. Между постоянным присмотром за Рейвен, похоронами родителей, восстановлением после ранения и организацией переезда в Штаты, у него едва ли оставалось время, чтобы думать о личной жизни. Для гомосексуалиста Нью-Йорк был одним из самых идеальных мест на планете. Тебя могли арестовать, если бы поймали, но полиция вела удивительно вялую деятельность, особенно во время войны, когда их ряды так сильно поредели. Литературный клуб Рейвен включал в себя несколько «королев», как они себя называли, но Чарльз не был похож на них. Когда-то он был таким же - лощеным, наглым, самоуверенным до зубного скрежета. Но бомбежка изменила его сознание так же, как и его тело, и теперь парни такого типа совершенно его не интересовали. Кому нужен в качестве бойфренда угрюмый англичанин с больной ногой, тростью, и рестораном, который требовал его постоянного внимания шесть дней в неделю? Естественно, он не рассматривался ими в качестве первого варианта. Или третьего. Или даже десятого. Но в глубине души Чарльз даже не возражал. Эта среда со всем её блеском и яркостью не была тем, что ему было нужно. Нет, его типом был кто-то надежный… Основательный. С глубиной, способной понять его чувства. Чувствующий и в то же время сильный… Другими словами, кто-то очень похожий на Эрика Леншерра. В котором был только один изъян – отсутствие гомосексуальности. Чарльз вздохнул и вернулся к готовке. *** Вечером они все вместе украшали елку, а Чарльз уже успел пройти от стадии «внезапной искры» до «безнадежного воздыхателя». С ударением на безнадежном. Но все равно. Это было восхитительно – чувствовать подобное снова. – Я всегда думал, что христиане ставят на верхушку елки только звезду, – сказал Эрик, пока Рейвен балансировала на стремянке на высоких каблуках. – Ангелов тоже можно! – Рейвен уже успела запыхаться. В футе от лестницы Хэнк разбирался в устройстве елки, пытаясь показать степенность, а так же пребывая в полной готовности поймать Рейвен, если та все-таки свалится с лестницы. Как только Рейвен водрузила ангела на верхушку, она добавила. – Нам всегда нравились ангелы. То есть, в нашей семье их всегда любили. – Проявите индивидуальность, не выходя за рамки традиций, – сказала Эмма Фрост со своего места у камина, где она присела, поедая попкорн и сменную клюкву в качестве перекуса. – Как вам кажется, Ребекка, хорошая идея для статьи? Рейвен все еще требовалось какое-то время, чтобы понять, что обращаются именно к ней. – О, да. Чудесно, – она осторожно спустилась со стремянки. Чарльз помогал Эрику развешивать игрушки на елке. Большая их часть была старинной, ручной работы, не то, что яркие шарики, которых было полно в нынешних магазинах. Скорее всего они принадлежали родителям Хэнка. Чарльз осторожно покрутил в руках расписанного вручную снеговика. Они с Рейвен никогда не подходили к Рождеству так основательно со смерти своих родителей. Это нужно было исправить. – Я только что повесил младенца-Иисуса на дерево, – сухо заметил Эрик. – Уж не говоря о том, что три волхва уже висят там же, как и ангел, принесший благую весть. А у вас еще есть снеговики и эльфы. – Мне давать тебе только каноничных персонажей? – Нет, на самом деле мне нравится ирония, – Эрик и Чарльз обменялись улыбками, достаточно долго, чтобы сердце Чарльза ухнуло куда-то вниз, а Эрик обернулся обратно к дереву. Затем Хэнк сел за пианино и начал играть. Чарльз глянул на Рейвен, которая казалась такой же удивленной, как и он. Они оба считали Хэнка МакКоя академическим ученым до мозга костей, без малейшего намека на артистизм. Явно довольный их удивлением, Хэнк начал играть что-то неожиданное – джаз, судя по звучанию. Спустя мгновение Чарльз понял, что музыка была из «Щелкунчика», «Танец феи Драже», если точнее. Но аранжировка была неожиданной и великолепной. Когда Рейвен узнала мелодию, она заулыбалась. – Хэнк, ты сам сделал обработку? – Я? Боже, нет, – Хэнк легко продолжал играть, одновременно разговаривая. – Это обработка Дюка Эллингтона, я слышал, как он играл это в одном из клубов. Он говорил, что сейчас делает целый альбом с сюитами из «Щелкунчика». Это было бы прекрасно, не так ли? – Чудесно, – Рейвен подошла к Хэнку сзади и положила руки на его плечи. Определенно, Хэнку стоило начать играть на пианино куда раньше. Что мы будем делать с подарками? Чарльз привез сюда подарки для Рейвен, как и она привезла сюда свои для него. Они потратили почти все оставшееся время, чтобы придумать и найти соответствующие подарки для Эрика Леншерра и Эммы Фрост – обтянутый натуральной кожей ежедневник для неё и черную водолазку для него. (Чарльз протестовал против водолазки, как против слишком богемной, но Рейвен быстро потеряла терпение). Теперь подарок для Эрика казался ужасно неличным. Но потом лицо Чарльза просветлело. Он привез сюда с собой свою любимую книгу, чтобы почитать в поезде. Да, она была уже прочитана, но это была винтажная копия с кожаным переплетом. Это будет стоящим подарком, и Чарльзу казалось, что это была история именно того типа, в котором Эрик Леншерр нуждался прямо сейчас. Мелодия Хэнка прервалась, и Рейвен с Эммой дружно захлопали в ладоши. – Я предпочитаю более классическую музыку, – заметила Эмма. – Но это было… Это было просто потрясающе. Рейвен с энтузиазмом кивнула. – Я и подумать не могла, что тебе так нравится джаз. – Я люблю эту музыку. По моему мнению, Дюк Эллингтон – новый Моцарт нашего столетия. Но… Знаешь, я думал, ты не одобришь. Ходить по клубам в Харлеме, и все такое… – заметил Хэнк. – Ты с ума сошел? Я была бы очень рада делать это время от времени, – Рейвен улыбалась во весь рот. К сожалению, они оба были похожи скорее на встречающуюся пару, которой они и являлись, чем на счастливо женатых супругов и родителей, которыми они должны были казаться. Слава богу, Эмма Фрост ничего не заметила – пока что. Чарльз хотел предложить спеть парочку Рождественских гимнов, чтобы увести беседу в другое русло, пока в на секунду наступившей тишине он не услышал далекий звон колокольчика. – Корова снова отвязалась, – сказал он. Рейвен повернулась к нему, расширив глаза. Даже Хэнк, законный владелец своей фермы, казался слегка растерянным. – О, – сказал он. – Что ж, корова. Наверное, нам стоит поймать её. – Они приходят на зов? – прошептала Рейвен. Чарльз помотал головой. – Я вырос в стране, где было множество ферм, – сказал Эрик. – Я был бы не против сходить за ней. Кроме того, я хотел бы прогуляться и осмотреть окрестности. – Я пойду с тобой, – не подумав, брякнул Чарльз. И тут же почувствовал себя глупо. Рейвен озвучила то, что по всей видимости, волновало всех. – А ты справишься со своей тростью? Чарльзу пришлось призвать всю свою несуществующую храбрость. – Схожу и увидим, хорошо? – Если потеряешь равновесие, – очень легко сказал Эрик. – Всегда можешь опереться на меня. Помни – запнуться. Определенно запнуться, хотя бы один раз. Может быть даже упасть, если думаешь, что он поймает тебя. Но слой снега был толщиной всего несколько дюймов, и под ногами не подвернулось ни единого кусочка льда. Чарльз обнаружил, что мог вполне сносно идти самостоятельно, пока они с Эриком медленно шли по широким, покатым лугам. Он поморщился всего лишь раз, что Эрик тут же заметил и предложил Чарльзу руку. Помни о достоинстве. Чарльз принял её, с облегчением почувствовал тепло, исходящее от тела Эрика. – Вот она где, – сказал Эрик, кивая в сторону, где едва виднелся темный силуэт. – У неё есть имя? Да, было. Нора сказала его Чарльзу сегодня днем. Но оно было таким смешным, что он тут же вспыхнул. – Макушла. – Макушла? Что это за имя? – Эрик рассмеялся. – Похоже на сербский. Или венгерский. Чарльз выдавил улыбку. – У неё уже было имя, когда мы приобрели её, – так и было, это произошло сегодня утром. – Боюсь, тайна никогда не будет раскрыта. Коровы бодались, или так делали только быки? Эрик не казался обеспокоенным, и Чарльз решил брать пример с него. Макушла терпеливо ждала их приближения, и покорно последовала за Эриком, когда он взял в руки веревку, которая висела на её шее. К счастью, найти стойло оказалось нетрудно. Чарльзу не улыбалась идея привести корову назад и понятия не иметь, где её оставить. – Знаешь, ты ведь все еще не сказал мне, чем ты зарабатываешь на жизнь, – сказал Эрик. – Это приятно удивляет. Большая часть мужчин рассказывает о своей профессии чуть ли не вперед собственного имени. – Я владелец ресторана на Манхэттене. – Очень шикарное или уютное и приятное место? – Уютное, несмотря на то, что находится оно среди суеты Манхэттена. – Значит, кулинарный талант в этой семье передается по наследству. Чарльз около секунды пытался понять, о чем говорил Эрик, но потом о него дошло. – Да, верно! Ты абсолютно прав. Хорошо, что он уезжает на следующий день после Рождества, подумал Чарльз, когда они зашли в стойло. Иначе я успею выставить себя перед ним полным дураком. Эрик завел Макушлу на её место, похлопывая её по спине, чтобы она быстрее шла. У него были великолепные руки – сильные, с длинными пальцами… Говори прежде чем успеешь показаться ему полным придурком. – А что ты будешь теперь делать? То есть, кем будешь работать, хотя, думаю, перед тобой сейчас все дороги открыты. – Ты знаешь, что ты – единственный из гражданских, кто решил спросить об этом? – Эрик снова предложил Чарльзу локоть, несмотря на то, что до дома оставалось всего ничего, а дорожка была ровной и чистой. Помедлив секунду, Чарльз взял Эрика под руку. – Если честно, то я не уверен. Я сражался на этой войне большую часть своей взрослой жизни. Для евреев в Германии все началось в самом начале тридцатых годов. Сейчас я разбираюсь… в расшифровках. Шифрах и кодах. Как выбраться из-за стены с колючей проволокой. Все это применимо на фронте, но ни один из этих навыков не требуется в обычной жизни. И Эрик не мог вернуться к карьере в интеллектуальной среде, внезапно осознал Чарльз. Его прикрытие было полностью раскрыто, его имя и лицо знали и нацисты, и союзники. – Я уверен, сейчас ты можешь заняться всем, чем угодно. – Ты очень добр. На самом деле, я хотел бы работать с иммигрантами, беженцами. После войны они будут прибывать сюда тысячами. Им нужно помочь освоиться в Соединенных Штатах. Может быть, я смогу им чем-нибудь помочь. – Ты будешь великолепен в этом, – сказал Чарльз, непоколебимо уверенный в своей правоте. Ему просто казалось, или Эрик специально шел назад очень, очень медленно? – Это трудный процесс. У нас с Рейвен было преимущество – мы знали язык, и у нас было гражданство США. – Вы – местные? – Мы родились здесь, прежде чем вместе с семьей вернулись обратно в Англию, – объяснил Чарльз. – И даже с нашими преимуществами адаптация шла сложно, и, я думаю, она была бы ничуть не легче, даже… если бы мы приехали сюда при более счастливых обстоятельствах. Я думаю, помощь беженцам будет для тебя превосходным занятием. Эрик остановился. Сейчас они стояли буквально в шаге от парадного входа в дом. – Сначала мне нужно будет справиться с собственным обустройством. Скорее всего, я остановлюсь в Вашингтоне, но я хочу посетить Нью-Йорк… Может быть, даже несколько раз. Не будешь против, если я как-нибудь загляну к тебе на огонек? – его глаза словно смотрели Чарльзу в душу, а тот свою очередь с трудом переводил дыхание. – На… ужин? – Ужин? Да, конечно. Точно. Да, я буду счастлив увидеть тебя в Греймалкине на ужин, в любой день, когда пожелаешь, – он тараторил, и не мог остановить себя. – И если тебе будет нужна помощь или что-нибудь, что угодно, пожалуйста, обращайся. – Так и сделаю, – сказал Эрик. Было ли это хорошо? Да, все верно. Очень-очень хорошо. Но может быть, Эрик имел в виду, что будет заглядывать к Чарльзу как друг? Жена и ребенок, помнишь? Может быть, следующие слова Эрика разрешат его мнения. Чарльз взглянул на него, и Эрик добавил. – Я думаю, эти каникулы как раз то, что мне было нужно. Спокойное время. Тишина. Искренность. Искренность. Слово обрушилось на Чарльза как неподъемный груз. Что бы Эрик ни чувствовал к нему – что было, скорее всего, почти что точно, простой дружбой, хотя и она значила немало, – это было основано на выдумке о Ребекке Лоуренс, самой обаятельной домохозяйке Америки. На лжи. Прежде чем Чарльз успел решить, что сказать в ответ, дверь отворилась. – Вы нашли корову? – спросила Эмма с таким выражением лица, словно это волновало её больше всего на свете. – Отлично! Как я обожаю эту простую сельскую жизнь, – с этими словами в её ушах качнулись бриллиантовые серьги. Чарльз выдавил из себя улыбку и вошел в дом. – Эрик помогал мне пройти через трудные места, – объяснил он на случай, если Эмма заметила их соединенные руки. – И это было совсем нетрудно. – Чудесно, – сказала Рейвен, оглядываясь на него из-за плеча, они с Хэнком вместе сидели на пуфике у пианино. Их ноги соприкасались. Интересно, подумал Чарльз. Затем Эмма сказала: – Знаете, Ребекка, я хочу, чтобы вы мне кое-что пообещали. Спустя мгновение Рейвен поняла, что обращаются к ней. – О, все что угодно! – В прошлом году в вашей прелестной Рождественской статье вы писали о том, что делаете большой завтрак, который все съедают перед тем, как открывать подарки, – Эмма улыбнулась. – И вы сами пекли блинчики и переворачивали их в воздухе! Я этого никогда не умела. Пообещайте, что испечете несколько штук для меня завтрашним утром и покажете ваше мастерство. Челюсть Рейвен упала в ужасе, но, к счастью, Эмма не смотрела на неё. – Я… Конечно… Зачем ты это сказала? – одними губами спросил Чарльз. Рейвен вздохнула. Переворачивать блинчики в воздухе было непросто, а Рейвен с трудом могла без последствий положить хлеб в тостер. Он подавил вдох и сделал себе мысленную отметку завести часы на безбожно раннее время. Завтра утром он будет проводить экспресс-курс обучения по приготовлению блинчиков. Они все еще не пережили эти праздники.