Xmas in Connecticut/Рождество в Коннектикуте

– Так ты думаешь, что Эрик может быть… – Рейвен помедлила, сжав сковородку обеими руками, прежде чем использовать эвфемизм, который они с Чарльзом использовали для подобных случаев уже много лет, особенно когда разговаривали вне своего дома. – …амбидекстром*? – Возможно. Скорее всего нет, но возможно. И следи за маслом! Чарльз знал, что это будет нелегко – научить сестру переворачивать блинчики в воздухе, но он думал, что процесс пойдет быстрее, чем на самом деле. Ему уже пришлось отправить останки двух потенциальных блинчиков в мусорное ведро.  – Хорошо… Он стал коричневым по краям, теперь я должна поддеть его лопаткой? – Рейвен взглянула на Чарльза, который коротко кивнул. Начав работу, она продолжила. – Не думаю, что наличие семьи говорит об отсутствии амбидекстрии. Многих... Амбидекстров заставляют жениться. Или они просто хотят детей. Всегда что-то такое.  – Но многие амбидекстры вообще никогда не женятся, – Чарльз не был так воодушевлен. - Во всяком случае, если он не амбидекстр, и понял, что я – да, то это ужасно.  Взгляд Рейвен был сочувствующим, пока не стал близким к паникующему: настало время переворачивать блинчик. Чарльз подбадривающе кивнул, и она слегка дернула сковороду вверх - достаточно, чтобы блинчик приподнялся, и сложился пополам. Как только масло начало брызгаться, она моргнула. – Мы прошли через бомбежки нацистов, пересекли Атлантику над сотнями подводных лодок и будем уничтожены блинчиком.  – Успокойся, – сказал Чарльз, с помощью лопатки поддевая испорченный блинчик и отправляя его в мусор, после чего наскоро очистил сковородку. – Попробуй еще раз. Поэнергичней, – она выглядела такой несчастной, что Чарльз налил масло и решил поменять тему разговора. Может быть, если она будет меньше думать о том, что делает, её техника станет лучше? – Вы с Хэнком выглядели очень мило вчера вечером.  К его удивлению, щеки его непробиваемой сестры покраснели.  – Он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Хэнк всегда носил свои костюмы и говорил об академической тягомотине, и я знаю, что это не его вина, что из-за зрения ему отказали в военной службе, но я всегда думала, что он такой зануда. Такой обычный. А оказалось, что он любит город так же сильно, как и я! И даже бывал в большем количестве джаз-клубов, чем я! – Следи за маслом, - повторил Чарльз.  Рейвен принялась с усердием работать лопаткой.  – Но я все еще не знаю, хочет ли Генри, чтобы я изменилась. Потому что я не изменюсь. А что касается тебя, то нам нужно выяснить, является ли наш новый знакомый амбидекстром.  – Эрик и так прошел через многое, – сказал Чарльз. – Оставь его в покое. Давай, сейчас.   Рейвен прикусила губу и дернула сковороду вверх со всеми ранее сдерживаемыми силами. С гораздо большей силой. Блинчик взмыл вверх настолько высоко, что долетел до потолка и приземлился на него ровно промасленной стороной. Они оба в полной тишине уставились на потолок, смотря на прилипший блин.  – Мы обречены, – наконец выдавила Рейвен. – Мы не обречены, – Чарльз быстро достал из угла метлу и постарался дотянуться ей до блина. – Просто нужно побольше потренироваться...  – Доброе утро! – послышался с лестницы голос Эммы Фрост. – Веселого Рождества! Глаза Рейвен округлились, но она осталась способна держать сковороду, чтобы поймать падающий блин. Чарльз поспешно убрал метлу в дальний угол, пока Рейвен выбросила в мусор последнюю жертву своего кулинарного искусства. И как раз вовремя – Эмма вошла на кухню, в как всегда ослепительно белом наряде.  – Пахнет великолепно, – широко улыбнулась Эмма, и Чарльз забеспокоился, а все ли с ней в порядке, если она с таким нетерпением ждет этого представления.  – Мы… Только начали, – слабо сказала Рейвен. Она налила масло на сковороду и начала делать все то, чему учил её Чарльз. В это самое время он как раз думал, смогут ли они выкрутиться из этой ситуации, если ему удастся поджечь кухню. Затем дверь открылась, и на кухню вошел Эрик. Увидев его, Чарльз тут же позабыл о блинах, Эмме Фрост и поджогах. Он мог только смотреть. Каким образом за одну ночь этот мужчина смог стать еще красивее? Как такое вообще было возможно?  – Доброе утро, – поздоровался Эрик, а потом подловил себя. – И счастливого Рождества. А где ваш малыш?  Малыш Роберт, разумеется, проводил Рождество со своими настоящими родителями, но Чарльз уже подумал об объяснении. – Ему стало чуть хуже, ты ведь знаешь, он только-только переболел коклюшем. Он будет в порядке, но мы решили дать ему день отдыха, Нора за ним сейчас присматривает. Рейв... Моя сестра и её муж навестят его сегодня, разумеется, но остальным лучше пока что воздержаться от визитов.  Несмотря на то, что Эрик кивнул, Чарльз увидел, что он почти не вслушивался в ответ, будто мысленно был немного не здесь. Словно витал в каких-то облаках. Но все же Эрик старался быть вежливым, втянув носом воздух.  – Пахнет восхитительно. Я не ел блинов целую вечность.  – На самом деле их должен был готовить я, – поспешно объяснил Чарльз. – Я подумываю о том, чтобы открыть ресторан в утренние часы, и мне нужна практика... Только если вы не возражаете, конечно.  – Я — нисколько, – ответил Эрик и сел за стол. Его взгляд был немного отстраненным, как будто он видел за окном что-то кроме белоснежных сугробов. Тени прошлого все еще последовали его, и, как подозревал Чарльз, преследовать будут всегда. Но он хотя бы мог сделать для него хороший завтрак.  Эмма вздохнула.  – Я – тоже.  Рейвен радостно улыбнулась, и Чарльз с трудом удержался от того, чтобы не подойти и не обнять её. Вместо этого он налил немного масла в сковородку. И тут Эмма добавила:  – Но вы же перевернете хотя бы один блинчик специально для меня, Ребекка? Научите меня этому таинственному женскому искусству. Я хочу хотя бы раз в жизни увидеть, как это делает настоящая домохозяйка. Одного раза будет более, чем достаточно, чтобы уничтожить их. Но Эмма не оставила им иного выхода.  – Всем веселого Рождества! – громко сказал Хэнк, входя на кухню. Но когда он увидел Рейвен со сковородкой в руках, его счастливая улыбка пропала, а глаза расширились от ужаса.  – О боже...  – Следи за маслом, - прошептал Чарльз.  – Итак, сейчас мы... Мы это сделаем... – Рейвен двигала лопаткой слишком быстро.  Она подкинула блинчик наверх, он приподнялся в воздухе, и Чарльз с трудом сдержал инстинктивный порыв прикрыть голову руками. Но блинчик приземлился ровно на сковородку, а масло осталось в сковородке.  Лопни мои глаза!  Чарльз взглянул на свою сестру, которая выглядела еще более потрясенной, чем он сам, и они громко рассмеялись. Хэнк от облегчения практически сполз по стенке.  К счастью, Эмма Фрост не обратила внимания на их реакцию. Она просто поаплодировала.  – Браво, Ребекка. Просто идеально.  Эрик кивнул и улыбнулся, не желая показаться невежливым, но всё же было понятно, что виртуозное приготовление завтрака занимало его в последнюю очередь. И Эмма продолжила:  – Теперь, я думаю, ваш брат может и попрактиковаться. – Не волнуйся, Чарльз, – ядовито заметила Рейвен и повернула ручку сковородки в его сторону. – Ты освоишь это меньше, чем за минуту.  *** После того, как все получили и съели свои блины и горячий шоколад, они всей компанией отправились к елке. Хэнк поставил в проигрывателе Рождественскую музыку, и, пока хор пел «Green Grows the Holly», они принялись открывать подарки. Эмма была рада своему ежедневнику, а Эрику, на удивление понравилась его водолазка. Это было облегчением, но по большей части Чарльз был рад, что гости были отвлечены и не обратили внимания на те подарки, которые они решили подарить друг другу.  – Я купила тебе галстук, – Рейвен с раскаянием смотрела на Хэнка. – Тогда мне казалось, что это тебе подходит, но сейчас я вижу, что это не так.  Наверное, Хэнк был самым вежливым мужчиной на этой планете.  – Галстук красивый, правда. Но... Тебе не кажется, что твой подарок слишком необычен?  – Шутишь? Это просто прекрасная работа, – Рейвен пробежалась пальчиками по поверхности небольшой картины, которую подарил ей Хэнк. Это было что-то модное, но скромное и минималистичное. Насколько Чарльз мог видеть, это были просто мазки краски. – Кто нарисовал её?  – Человек по имени Ротко. Последние несколько лет он рисовал только сюрреалистичные картины, но в последнее время его картины начали становиться все более и более абстрактными. Критики терпеть не могут его новый стиль, но мне он нравится, и я подумал, что ты тоже оценишь.  Нежная, скромная улыбка Рейвен была адресована только тем, кому она доверяла, и, кажется, Хэнк никогда не видел её до этого, если судить по тому, как он покраснел.  – Ты прав. Я могу смотреть на неё целыми днями. Каждый день.  – А я могу смотреть за тем, как ты смотришь на неё целыми днями, день за днем, – вот тут Хэнк МакКой, кажется, впервые позволил себе зайти за рамки приличий.  И кажется, это сработало. Рейвен схватила его галстук, но потом остановилась.  – Кажется, нам нужно... Пойти навестить нашего малыша, да, мы проведем с малышом Робертом пару часов на Рождество. Скоро вернемся!  Глаза Хэнка расширились, но Эмма только махнула рукой.  – Конечно же, идите. Что еще можно ожидать от таких заботливых родителей? И да, я прошу прощения, но мне нужно позвонить моим родителям. Я возмещу все расходы.  Разве не должны были её родители сами позвонить в тот дом, где Эмма была гостьей? До Чарльза внезапно дошло, что она была здесь одна, в Рождество. И до того, как пригласить саму себя к ним в гости, она упоминала развод. Может быть, она сделала это, не чтобы доставить в их дом героя войны, а потом написать об этом статью для журнала, а просто потому что в ином случае она осталась бы на праздники в полном одиночестве?  Но у Чарльза не было возможности посочувствовать ей: Эмма уже ушла к телефону, и он остался наедине с Эриком, который задумчиво смотрел в окно и сжимал в руках свою водолазку.  Чарльз предложил ему компанию и приятный разговор самым английским способом из всех возможных.  – Не хочешь выпить чаю?  – О, – Эрик взглянул на него, но улыбка не задержалась на его лице и плотно сжатых губах. – Прости. Я потерялся в своих мыслях.  – Я просто повторю то, что сказал раньше – я могу развлечь тебя, выслушать, что у тебя на душе, а могу отвалить и дать тебе немного мира и покоя. И чай. Все, что угодно.  Эрик молчал так долго, что Чарльз на какое-то мгновение был уверен, что его попросят отвалить. Но он даже не смог вручить Эрику свой подарок. Несмотря на то, что он лег вчера далеко за полночь, просто чтобы запаковать его, он всё равно чувствовал себя неуютно. Это могло быть плохой идеей. Может, ему следовало распаковать книгу и увезти её обратно домой.  Но тут Эрик заговорил.  – В том-то вся проблема. В тишине и покое.  Чарльз взял в руки свою трость – от вчерашней чрезмерной активности нога нещадно ныла, – и подошел к широкому подоконнику. Не без труда он опустился на ровную, гладкую поверхность практически напротив Эрика. Огромная рождественская елка закрывала их своими ветвями от всей остальной комнаты. Они сидели к ней так близко, что слышали запах смолы.  – Большинство людей не думает, что тишина и покой – это проблемы.  – Я спал сегодня ночью. Часами. Ни разу не проснулся. И не помню ни одного сна, – руки Эрика приподнялись, а потом снова опустились вниз. – Это случилось в первый раз за долгие годы.  – Я уверен, что тебе нужен был отдых.  Сколько времени нужно человеку, чтобы восстановиться после того, через что прошел Эрик? Чарльз не мог представить себе даже приблизительную цифру.  – Ты не понимаешь, – сказал Эрик. – Люди видят кошмары спустя долгие годы, несмотря на принятие. Моя дочь, моя жена, мои родители... Я поклялся, что не остановлюсь, пока не отомщу за них. Я сделал все, что мог, но нацисты все еще ходят по этой земле. Большая часть концлагерей все еще стоит. Какое право я имею на сон в теплой постели? – его голос задрожал. – Я видел их во сне каждую ночь, они являлись ко мне в кошмарах, хороших снах, в чем-то между первым и вторым. Каждую ночь за исключением сегодняшней. Сегодня я просто спал. Мне кажется, я оставил за своей спиной то, что не должен был оставлять.  Чарльз ответил не сразу. Это стоило Эрику усилий – вытащить эти слова из себя, и Чарльз уважал это. Он подождал, пока дыхание Эрика не выровняется, прежде чем снова начать говорить.  – Перелом в войне уже произошел. К следующему Рождеству, Хануке, нацисты будут повержены, хотя сегодня они все еще здесь.  – Их не удастся одолеть так быстро.  – Согласен. Но ты сражался годами, так храбро, как многие не могли, чтобы отомстить за свою семью, и ты сделал это, – Чарльз сделал глубокий вдох. – А теперь спроси себя, за что сражаемся все мы.   Это заставило Эрика взглянуть прямо на него. Боль в его глазах была пугающей. Чарльз знал, что ступил на очень зыбкую почву, но он должен был попытаться.  – Я помню первый день, когда вообще не думал о смерти своих родителей. Нет, не так. Я помню тот день, когда я осознал, что я вообще не думаю о них. Знаешь, когда это дошло до меня - я почувствовал себя самым бессердечным ублюдком на этой планете. Как будто у меня не было права на то, чтобы дышать. Как будто я... Я был недостоин того, чтобы хранить память о них.  Эрик кивнул.  – Но моя сестра сказала кое-что, что я никогда не забуду. Она попросила меня представить, что я тоже умер при бомбежке. И что я смотрел на неё в тот день, наблюдал за её жизнью и чувствовал себя счастливым, когда понял, что она не скорбит обо мне, как она делала три сотни дней до этого. Винил бы я её за это? Я знаю, что нет. Я бы понял, что это естественно. Мы умираем или мы исцеляемся. Есть только два пути.  – Не все исцеляются полностью, - сказал Эрик.  – Я знаю, - Чарльз слегка стукнул тростью об пол.  Внезапно выражение лица Эрика стало испуганным.  – Как бестактно с моей стороны сказать такое... Я прошу прощения.  – Нет, нет, все в порядке! Я знаю, что ты имел в виду, и ты прав. Я думаю, что многие из нас исцеляются, но становятся другими. На моем примере это видно особенно четко, – Чарльз через силу улыбнулся. Это никогда не было просто, особенно когда он думал о боли, которую ему приходилось испытывать практически каждый день. В то же самое время он никогда не давал людям видеть, чего ему стоило справляться с ней. – Я знаю, что то, что случилось со мной, не идет ни в какое сравнение с тем, через что прошел ты. Я имею в виду, нацисты пытались убить тебя. Они хотели, чтобы ты умер. Так что если ты сумеешь исцелиться – если ты сможешь двигаться дальше, уйти от их войны, найти мир и покой, и уснуть в теплой постели – тогда ты одержишь над ними окончательную победу. Это последнее, что ты можешь сделать назло проклятым немцам. Ты сможешь доказать, что им не удалось тебя сломить. Что ты можешь жить той жизнью, которую они хотели у тебя отобрать.  Эрик помолчал, раздумывая над этим.  – Я знаю, что ты прав, – наконец сказал он. – Я всего лишь хочу почувствовать, что ты прав.  – Дай себе немного времени, – сказал Чарльз, а потом игриво добавил. – В конце концов все обнаруживают, что я прав по поводу всего.  Это сработало. Эрик рассмеялся.  – Посмотрим, – сказал он.  Давай, сделай это прежде, чем снова начнешь смущаться.  – На самом деле, у меня есть еще один подарок для тебя. Только от меня.  – Как тебе это удалось?  – У меня свои способы, – встать было больнее, чем обычно, и Чарльз изо всех сил постарался не зажмуриться; он ненавидел, когда его жалели, а жалость Эрика была тем, чего Чарльз точно не смог бы вынести. Он подошел к столу в дальнем конце комнаты, где он до этого оставил небольшой упакованный подарок, который мог бы принять за украшение, если бы он сам не заворачивал его, чтобы вручить Эрику.  Эрик поднялся следом за ним – возможно, он заметил дискомфорт Чарльза, и протянул руки вперед. С беззаботной улыбкой Чарльз вручил ему подарок.  – Это просто что-то, что я подумал, тебе понравится. Может унести тебя на пару часов, к примеру, в поезде.  Чарльз всегда разрывал упаковку подарков, стремясь быстрее добраться до содержимого. Эрик же аккуратно развязал бечевку, аккуратно развернул бумагу, как будто могла возникнуть необходимость заворачивать подарок снова. Прошло несколько секунд, прежде чем он увидел обложку "Комнаты с видом". Чарльз поспешно объяснил:  – Э.М.Фостер – на мой вкус он немного старомоден, но что-то в том, как он пишет, цепляет меня. Эта книга очень легкая… и очень забавная, но очень мудрая, с первого взгляда этого о ней, пожалуй, и не скажешь. Здесь есть очень много о том, как англичане пытаются понять людей из континентальной Европы, или скорее даже о наших провальных попытках понять вас. Сейчас это прозвучало очень политично, но книга не о политике. А о любви.  В это самое мгновение взгляд зелено-голубых глаз столкнулся с его взглядом, и Чарльз почувствовал что-то похожее на статическое электричество, которое искрой пробежало между ними.  Слова посыпались из Чарльза единым потоком, которым он пытался заполнить это мгновение, чтобы ни один из них не стал спрашивать, а что это было.  – Но безумно захватывает. И, несмотря на то, что Италии, которую он сейчас описывает, больше нет, это похоже на... Ностальгию, я полагаю. Возможность увидеть красоту, которая там была и может быть, когда-нибудь появится снова.  Когда-то Чарльз сравнивал себя с Джорджем Эмерсоном, юным, романтичным, полным оптимизма, надежды и сил. Сейчас он знал, что в лучшем случае был похож на тетушку Шарлотту – всегда лишний, пятое колесо, без возможности когда-нибудь снова полюбить, но, возможно, способный когда-нибудь наставить кого-нибудь на истинный путь.  Он поднял взгляд к потолку, зная, что Рейвен и Хэнк могли вернуться в любой момент. Он сомневался, что его сестра сумеет уже сегодня затащить его в постель, но они, несомненно, хорошо проводили время.  – Эта книга многое для тебя значит, - сказал Эрик.  – Да, – сказал Чарльз. Он чувствовал себя так, будто ему снова было шестнадцать, и он пытался очаровать Эрика, не очень понимая, что именно делает.  – Но всё же, – увидев улыбку Эрика, в этот раз более естественную, Чарльз был рад, что все-таки сделал это.  – Я уверен, что она будет много значить и для меня. Спасибо.  Слова были формальными. Тон, которым они были произнесены – нет.  *** Как оказалось, Эмма Фрост работала даже в Рождество, потому она провела в кабинете практически целый день. Рейвен и Хэнк появились с улыбками на губах, но они оба были настолько увлечены друг другом, что не заметили бы, если Эрик и Чарльз внезапно решили раздеться и нанести себе боевой раскрас индейцев. Это означало, что он и Эрик провели почти что весь день в гостиной, наедине друг с другом или с Рейвен и Хэнком, которые не обращали на них практически никакого внимания. Они пили или какао, или глинтвейн, сидели у огня и разговаривали. Часами. Практически обо всем на свете. К часу дня Чарльз рассказал Эрику все об Оксфорде – за исключением бойфренда, с которым Чарльз встречался в то время. Он описал Бодлеиан так живо, что Эрик клялся, что он смог почувствовать запах книг, что безумно польстило Чарльзу. К двум часам дня Эрик рассказал Чарльзу о том, как празднуют Хануку. Разговор зашел с простого разговора о различиях в праздниках, потом перешел в повествование увлеченного рассказчика заинтересованному слушателю, а через какое-то время Эрик перешел на личный опыт и воспоминания. Было видно что Эрик уже очень давно не вспоминал о своем детстве и его счастливых мгновениях. Когда он описывал, как он зажигал свечки на меноре, пока его родители стояли рядом, по его щеке скользнула одна-единственная слеза. Чарльз сначала подумал что будет лучше отвести взгляд, но Эрик не стыдился этого, так что он решил не привлекать к этому лишнего внимания. В три часа дня они спорили о том, будет ли создана новая организация, подобная Лиге Наций**, или это была безнадежная затея. – Почему ты не поддерживаешь международное сотрудничество и совместное решение глобальных вопросов? – говорил Чарльз. – После всех этих лет, как мне кажется, необходимость в авторитетной международной организации очевидна, как никогда. Эрик улыбался больше во время споров, и на его губах снова мелькнула улыбка. – Я думаю, что наш мир никогда не сможет усвоить этот урок и наконец, начать сотрудничать для достижения общего блага. Если уж Мировая Война ничему нас не научила – странно смотреть на неё в таком свете, – то ничто не сможет. Даже после такого… К четырем часам дня они оказались на кухне, поедая остатки вчерашнего позднего ужина, пока Эрик рассказывал ему об особенностях кошера. – Я больше не придерживаюсь его, – сказал Эрик. – В последние годы у меня не было роскоши выбирать, что и как есть. Но мои родители были очень строги в этом отношении. – Это тот религиозный запрет, суть которого я не могу понять. Почему Господь Бог в своей мудрости запрещает нам класть масло на все, что мы не пожелаем? Потом он вздрогнул, ох черт, это не было слишком оскорбительно? Но Эрик только рассмеялся, и Чарльз с облегчением присоединился к нему. К пяти часам Чарльз окончательно и бесповоротно влюбился. Он был увлечен с того момента, как увидел Эрика, не было смысла отрицать это. И он знал, понимал, как смешно это звучит, влюбиться без памяти в человека, которого знаешь каких-то тридцать шесть часов. Не важно. Это была любовь, и он был уверен в этом больше, чем был уверен в чем-либо уже очень долгое время. Чарльз смеялся и шутил с Эриком весь день. Он мог провести целый день, открывая потаенные уголки своей души для этого человека, и был готов слушать секреты Эрика в ответ. Он мог спорить с Эриком часами и чувствовать внутри глубокое удовлетворение от разговора. Но были другие вещи, которые он хотел бы выяснить, пока они проводили время вместе. Как Эрик целовался? Был ли он когда-нибудь с мужчиной в постели? Хотел бы сделать это снова? Если да, то не хотел бы он… Но, скорее всего, ответ на все эти вопросы был отрицательным. Чарльз понял, как сильно Эрик любил Магду: это точно была свадьба не под давлением обстоятельств. Эрик был глубоко привязан к ней, и Чарльз предполагал, что все время их брака Эрик был честен с ней. Если Эрик был счастлив в браке с женщиной, которую он искренне любил, тогда вряд ли он был заинтересован в мужчинах. И все же между ними каждый раз возникало притяжение, стоило взгляду Эрика столкнуться с его и задержаться чуть дольше необходимого. 
 В конце концов Чарльз понял, что не будет давить на Эрика, даже косвенно. Если его внимание не было приятно, не было смысла продолжать попытки ухаживания. К настоящему моменту он уже понял, что Эрик был не из тех гетеросексуальных мужчин, которые взрывались от злости, стоило упомянуть при них нечто подобное – у него была стычка с одним из таких мужчин в Лондоне, и Чарльз еще легко отделался, сумев уйти только с фингалом под глазом. Но, вне зависимости от того, станет Эрик прохладнее в своем отношении к нему или просто вежливо отклонит ухаживания, результатом будет неизменное ослабление их дружбы. Чарльз уже понимал, что хотел бы, чтобы эта дружба не прекращалась никогда. Итак. Друзья. Хорошие друзья. Чарльз мог принять это. Он сможет справиться с собой, преодолеть это влечение за… год или два, и принять Эрика в свою жизнь как очень хорошего друга. Только когда к ним пришел сосед, они снова собрались в гостиной. Хэнк поговорил с соседом, а потом объявил: – Мистер Льюис напомнил мне, что сегодня в городской ратуше будет устроен праздник. – Городской ратуше? – вздохнул Эрик, вопросительно взглянув на Чарльза, который знал об этом не больше, чем сам Эрик. – Это местная традиция, когда почти что все в городе идут в ратушу рождественской ночью. Дети играют со своими подарками в отдельной комнате, а в зале все празднуют и танцуют народные танцы, – объяснил Хэнк, а потом его взгляд упал на Чарльза, и улыбка моментально исчезла с его лица. – Ох… Я не подумал. Нам необязательно идти, мы можем просто остаться дома. – Не надо из-за меня лишать удовольствия остальных, – воспротивился Чарльз. Он снова почувствовал смущение, как это всегда бывало, когда его травма становилась объектом всеобщего внимания. – Мы должны пойти, и вы все можете протанцевать всю ночь напролет. Я настаиваю. Поверьте мне, мне нравится пить вино и наблюдать за тем как моя сестра пытается танцевать народные танцы. Рейвен засмеялась; видимо, мысль о том, чтобы протанцевать с Хэнком всю ночь напролет, пришлась ей по вкусу. Возражения Хэнка тоже постепенно исчезли. – Какая очаровательная старинная традиция, – вставила Эмма Фрост. – Как раз то, с чем мы сейчас практически не имеем ничего общего, особенно в больших городах. Это лучшее в Америке, мистер Леншерр. Я рада, что вы сможете испытать это, а все остальные смогут освежить в памяти свой предыдущий опыт. И потом описать это в статье, подумал Чарльз, хотя, скорее всего, годы во главе редакции журнала могли кого угодно преобразить до неузнаваемости. Затем Эмма протянула руку Эрику. – Я полагаю, мы на сегодня окажемся партнерами по танцам? Эрик принял руку, как сделал бы любой джентльмен, и Чарльз возненавидел Рождество. *** Для большинства людей, наполнявших городскую ратушу, эта ночь была идеальным рождественским праздником. Воздух был холодным, но не слишком колючим, ветер стих. Снова начался снегопад, крошечные точеные снежинки, кружась, падали с небес. Вся земля была покрыта снегом, на сверкающей белизне были отчетливо видны следы любого прохожего или мелкая, обычно незаметная глазу соринка. Ратуша оказалась даже старее, чем домик Хэнка. Длинное, вытянувшееся здание с дубовым настилом на полах и побеленными стенами, которые были украшены самодельными венками из пихты и омелы, перевязанные красными ленточками. Многочисленные горожане – крайне разношерстная компания; длиннолицый тинейджер с банджо*** играл вместе с грузной, полной женщиной, которая сидела за пианино, и вместе они воссоздавали мелодии тех рождественских песен, под которые каждый легко мог начать кружиться в танце. И практически все танцевали. Начиная детьми девяти-десяти лет, пытавшимися подражать взрослым, до самых седых и дряхлых. От Рейвен и Хэнка, которые отплясывали традиционные танцы под одобрительные окрики и указания из толпы (Прижмитесь ближе! Кружитесь!) и смеялись над чем-то, от чего Рейвен всего два дня назад сморщила бы нос. И до Эммы Фрост, гламурной дамы-редактора из большого города, и её партнера, Эрика Леншерра, который танцевал в толпе если не с энтузиазмом, то хотя бы с энергией. Чарльз сидел в углу. И это было его идеей. Он рассмеялся над возражениями остальных, настоял на том, что хочет быть поближе к десерту, и добавил, что таким образом он сможет в полной мере полюбоваться на их ошибки. Так что Чарльз точно не мог винить их за то, что он чувствовал сейчас. Да и кого было винить? Гитлера, разумеется, но учитывая то, что этот человек уже сделал с миром и делал с ним в данный момент, это было слишком странно – сидеть здесь и злиться на Адольфа Гитлера за то, что он испортил Чарльзу вечер на танцах в честь Рождества. И ты все равно не смог бы танцевать с Эриком, напомнил он себе. Об этом даже речи быть не могло. На самом деле, между Эриком и Эммой не было никакого напряжения, и они явно не стремились к чему-то большему, но Чарльз все равно чувствовал себя глупо, смотря на них так пристально, вздрагивая каждый раз, когда их руки соприкасались. Зависть никогда не помогала, он знал это. Так что, пока танцы все еще были очень оживленными, и никто не заметит его ухода, Чарльз взял свою трость и выскользнул на улицу через парадный вход. Слава богу, спуститься нужно было всего лишь на три ступеньки вниз, и Чарльз прекрасно справился с этим самостоятельно. Он глубоко вдохнул воздух, чувствуя бодрящую свежесть после духоты танцевального зала. Вокруг него припарковывались машины, и даже подъехала пара саней с запряженными в них лошадьми. Лошади спокойно стояли в санях, терпеливо ожидая своих пассажиров, даже если снег падал на их глаза и гриву. Чарльз прошел с внешней стороны ратуши, слыша громкий смех и музыку, доносящиеся изнутри. Окна отбрасывали на темные поля золотистые отблески. Чарльз хотел уйти как можно дальше, чтобы больше не слышать музыки, но вовремя остановил себя от этой глупой затеи. Снегопад усиливался, и идти с его увечьем становилось все труднее. Так что ему пришлось остаться на месте. Со вздохом Чарльз облокотился на ствол ближайшего дерева, безлистного дуба, голые ветви которого не спасали его от падающего снега. Он постоял так совсем недолго, концентрируясь на том, чтобы не прислушиваться к звукам позади себя, пока рядом неожиданно не прозвучал голос: – Так вот ты где. Чарльз обернулся и увидел Эрика, стоящего позади него в пальто и шарфе. – О, привет, – он радостно улыбнулся – было приятно думать, что Эрик специально искал его, – но внутри он почувствовал привычное неудобство, которое возникало, когда его жалели. – Ты не должен был уходить с вечеринки из-за меня. Я просто вышел подышать. А ты, кажется, и правда веселился. – Это не так, – коротко ответил Эрик. Такая откровенность выбила Чарльза из колеи. – Я же сказал, что не возражаю против того, чтобы другие танцевали, и я вправду имел это в виду. – Это не значит, что ты должен сидеть в одиночестве, пока другие веселятся. Я уже решил подойти к тебе и сесть рядом, но когда песня закончилась, тебя уже не было. Чарльз издал короткий смешок. – Что ж, если ты хочешь чтобы мы вернулись внутрь, давай вернемся. Эрик не сдвинулся с места. – Знаешь, это не преступление – признаться другим, что ты чувствуешь себя неуютно. Ты можешь сказать, что тебе нужна компания или внимание. Мы не должны притворяться, что ты не… – Калека, – Чарльз почувствовал горечь во рту. Он говорил об этом так редко. – Я не притворяюсь, что это не так. – Нет. Но ты хочешь, чтобы мы притворялись. Это нечестно с твоей стороны. Несмотря на холод, Чарльз почувствовал, как его щеки заливает краска. – Нечестно по отношению к вам было бы не давать вам веселиться, когда вы этого хотите. – Да, это тоже нечестно, – согласился Эрик. – Если бы ты хотел, чтобы все крутились вокруг тебя, тогда это было бы эгоистично. Но попросить нас не оставлять тебя одного на всю ночь – это не эгоистично, но вполне ожидаемо. Чувствуя себя ужасно неуютно, Чарльз сказал. – Ненавижу привлекать к себе излишнее внимание. – Сомневаюсь. Когда ты шутишь или готовишь, или говоришь о чем-то, тебе нравится, что тебя слушают. И ты этим даже наслаждаешься. Чарльз хотел бы опровергнуть эти слова, но не мог. А Эрик продолжил: – Но ты не хочешь привлекать внимание к этому. Он опустил руку на рукоятку трости Чарльза. Что значило, что он положил свою руку поверх руки Чарльза, из-за чего тот на секунду растерялся и полностью забыл, кто он и что происходит вокруг. И так как Эрик решил говорить откровенно, Чарльз решил отплатить ему той же монетой. – Я ненавижу, когда люди думают, что они должны беспокоиться обо мне. Или когда они жалеют меня. Иногда – в ресторанах или магазинах – они говорят с Рейвен вместо меня. Как будто тот факт, что я хромаю, моментально лишает меня дара речи или мысли. – В этом мире полно злых людей, – сказал Эрик. Чарльз взглянул на него. – Я не верю в это. Но в мире полно тех… кто не умеет думать. И тех, кто не умеет видеть хорошее в других. Эрик наклонил голову, словно обдумывая его слова, но затем все же сказал: – Ты не должен позволить таким людям заставить тебя потерять веру. Если ты не постоишь за себя, они сделают худшее, на что только способны. Почему-то Чарльз никогда не задумывался о таких вещах именно с такой стороны. Чарльз всегда думал о том, что лучше избегать внимания и не нуждаться в сочувствии. Он думал, что это значит быть и казаться независимым. Но может быть… Может быть, Эрик говорил о том, чтобы постоять за себя. Это действительно было бы проще – просить Рейвен нести чуть больше покупок из магазина, или попросить о помощи их друзей, чтобы было легче справляться с покупками и коробками. Ему не нужно было так часто прятать свою трость в ресторане; постоянные клиенты знали о его увечье и привыкли к этому, так чего тут стыдиться? – Тебе нравилось танцевать? – спросил Эрик. – Еще до? – Если честно, то нет. Я ужасно танцевал. Всегда чувствовал себя полным дураком, – Чарльз улыбнулся и тряхнул головой. – Но ты прав. Может быть, я и не возражаю против того, чтобы не танцевать, но я не хочу оставаться один. – Ты уже не один, – сказал Эрик, и, как по волшебству, вся неловкость исчезла. Чарльз мягко улыбнулся, научившись получать удовольствие от тепла руки Эрика поверх его. Секунду спустя Эрик убрал руку, но затем сразу же предложил ему локоть. – Пойдем. Чарльз принял помощь. Даже самые подозрительные соседи не подумали бы ничего плохого о двух мужчинах, один из которых помогал идти второму, который перемещался только с помощью трости. Эрик, кажется, намеревался вернуться обратно в ратушу, но внезапно он остановился на самом краю площади перед зданием, внимательно осматривая все транспортные средства. – Что такое? – спросил Чарльз. – Знаешь… Кажется, те зеленые сани остались непривязанными. Так и было. Сани стояли на самом краю поля, и лошадь была так спокойна и хорошо выдрессирована, что её поводья не были закреплены. И они стояли очень близко. – Ты ведь не предлагаешь украсть эти сани, – после короткой паузы озвучил свои сомнения Чарльз, – не так ли? – Не украсть. Может быть сесть и прокатиться. Разве это не рождественское развлечение? – выражение лица Эрика показывало, что он явно не одобряет все глупые традиции, но если их нужно соблюдать, то он ничего не может с этим поделать. Но посидеть в санях было действительно заманчивой идеей. Кто будет возражать, если они просто сядут в сани и вылезут наружу после? Так что они подошли к саням – это было недалеко, учитывая то, что Чарльз хотел бы идти рука об руку с Эриком подольше. Эрик помог ему забраться в сани, а потом уселся рядом. Они рассмеялись, внезапно почувствовав смущение от этой глупой выходки. Может быть, в этом смехе было что-то еще, но Чарльз предпочел не задумываться об этом. – Открытые сани с одной лошадью, – сказал он. – Сделано. Он похлопал по краю саней, и лошадь немедленно пошла вперед. – О, нет, – сказал Чарльз. – Все в порядке, – настоял Эрик. Он взял поводья одной рукой, очевидно, у него было немало опыта в обращении с домашними животными. – Мы вернем её туда, откуда взяли. Так это все еще была не кража? Может быть и нет. Чарльз не был уверен, что существовали какие-то правила относительно кражи саней. Но – если их не поймают – то почему не прокатиться? Соприкасаясь плечами, касаясь бедрами… Лошадь, скорее всего привыкшая к более тяжелому грузу, бежала так легко, будто была уверена в месте их назначения. Скорее всего они приедут к дому её хозяина, но Чарльза это не волновало – ему было бы все равно, приедь они хоть к реке. Потому что недавно до него дошло, как и до Эрика – что они наконец-то остались наедине друг с другом. Сейчас поле распростерлось на многие мили вокруг. Никто не смог бы увидеть их, только заметил бы неясную тень среди деревьев. И было трудно представить себе, что Эрик сделал это не специально. Надежда, которую Чарльз пытался спрятать уже два дня, вспыхнула снова, ярче, чем прежде. Они оба молчали… Или у Чарльза просто разыгралось воображение? Нет, это была не беспочвенная фантазия. Впервые напряжение между ними стало практически физически ощутимым. Но было ли это взаимное желание, или только Чарльз мечтал об Эрике, а тот боялся, что его новообретённая дружба может выйти за свои границы? В тот самый момент когда молчание стало настолько натянутым, что Чарльз был готов начать нести всякую чушь, лишь бы не молчать, Эрик сказал: – Ты наверное, замерз. Ты вышел на улицу без перчаток и куртки. Я в порядке, хотел сказать Чарльз, но Эрик внезапно обвил рукой его плечи. – Вот так. Лучше, верно? – Да. Это… здорово. И это так и было. Это был сигнал. Но такой риск – никто не шел на него с легкостью. Опасность поражения была равна шансу на успех. Эрик сделал первый шаг вперед; теперь Чарльз должен был сделать шаг в ответ. И он медленно, очень медленно, положил голову на плечо Эрика. На первый взгляд могло показаться, что он просто устал – движение можно было легко списать на это, если что, – но когда Эрик пододвинулся, принимая на себя часть его веса, Чарльз прислонился к нему, практически дрожа. На несколько секунд они застыли так, обнявшись, и Чарльз с трудом мог думать о чем-то, кроме дыхания Эрика, от которого колебалась его грудная клетка, с каждым вдохом и выдохом. Сани продолжали скользить по снегу, единственным слышным звуком было мягкое поскрипывание полозьев. Затем Эрик приподнялся и протянул руку, которой обнимал Чарльза, чтобы взять его за руку. Чарльз поймал его пальцы, отчаянно желая, чтобы перчатки Эрика куда-нибудь испарились. В конце концов Чарльз взглянул наверх, чтобы увидеть, как Эрик сосредоточенно смотрит на него, страх и надежда в равной мере смешались на его лице. Но теперь им точно не нужно было бояться. Они знали, что хотели одного и того же. Эрик склонился и медленно, нежно, очень нежно поцеловал Чарльза в губы. Это было неожиданно, но в то же время показалось абсолютно естественным, практически неизбежным. Одна часть Чарльза с трудом верила в происходящее, другая удивлялась тому, почему до него так долго доходило то, что он и так знал с первого момента их с Эриком встречи. Но у него не было времени удивляться, и в этом не было необходимости, пока Эрик прижимал его к себе, и снова и снова целовал его. Чарльз обвил руку вокруг шеи Эрика, и Эрик обнял его еще сильнее, чем раньше, хотя до этого их тела и так были практически переплетены друг с другом. В конце концов они оба отдались прикосновениям. Каждый поцелуй сопровождался ощущением контраста мороза на щеках и носах с горячими, открытыми ртами. Они могли сидеть так часами. Они могли оставаться так целую вечность. В конце концов, когда Чарльз уже начал задумываться, можно ли было заниматься сексом в санях, Эрик отстранился. Они оба неглубоко, но часто дышали, а потом рассмеялись от чистого и радостного удовольствия. – Все в порядке? – спросил Эрик, хотя, на взгляд Чарльза, все и так было понятно. – Это чудесно, – Чарльз быстро поцеловал Эрика в щеку, просто коснувшись губами его кожи. Им нужно было привести себя в порядок, прежде чем кто-то заметит их, и, разумеется, вернуться на танцы. А пока он подождал немного, наслаждаясь объятиями Эрика, как и неожиданной мягкостью в выражении лица Эрика, чувствуя настоящее, истинное счастье. Мягкость во взгляде Эрика заставила его произнести неловкое приглашение. – Знаешь… Я сплю в спальне прямо вниз по лестнице. Глаза Эрика не отрывались от него, пока он бережно касался щеки Чарльза своей ладонью. – Ты случайно не знаешь, какие ступеньки скрипят? Чтобы я знал, куда не нужно ступать. – Понятия не имею, – прошептал Чарльз. – Тебе придется идти тихо. – И быстро, – улыбнулся Эрик. – Потому что я уже не могу дождаться. Как можно было быть настолько счастливым? Чарльз чувствовал себя так, словно он сейчас взорвется – прямо как рождественский фейерверк. Он сжал кулаками лацканы пальто Эрика и начал целовать его снова и снова – пока не отстранился и не сел, оглядываясь вокруг. Эрик нахмурился. – Чарльз? Что не так? – Просто… – Чарльз обернулся, пытаясь разглядеть, что находится вокруг. – …где это мы? *** В конце концов они смогли вернуться тем же путем, каким уехали. Снегопад снова начался несколько минут спустя, что значило, что к тому времени как их следы засыпало снегом, они уже могли видеть здание ратуши. Несмотря на то, что некоторые люди уже уехали, или уезжали – и Эрик с Чарльзом поймали на себе несколько любопытных взглядов, скорее всего от людей, которые знали настоящего владельца саней – но владелец одолженных саней, казалось даже не заметил пропажи своего транспортного средства. Они поставили сани ровно на то место, где нашли их, и Чарльз потрепал коня по шее. – Спасибо, – прошептал он, и лошадь мягко фыркнула, будто она планировала это с самого начала. Обратная поездка на черном «Студбейкере» Хэнка, казалось, длилась часами, хотя на самом деле едва ли прошло десять минут. Эмма села на заднее сиденье между ним и Эриком на обратном пути, очевидно, не чувствуя явного сексуального напряжения вокруг себя. – Такой прекрасный вечер. Ребекка, как мило с вашей стороны было пригласить меня. Рейвен рассмеялась. – Не стоит благодарности. Хэнк боком взглянул на неё с улыбкой любящего супруга, и, даже на мгновение забыв о собственном счастье, Чарльз был счастлив, что Рейвен смогла разглядеть за оболочкой Хэнка настоящего мужчину. Сколько людей сегодня будут на цыпочках пробираться по дому? Надеюсь, Эрик и Хэнк не наткнутся друг на друга в темноте. Они вошли внутрь, разговаривая исключительно шепотом, чтобы не «разбудить малыша», который, как предполагалось, был под присмотром Норы. Чарльз с легким сердцем пожелал всем спокойной ночи, несмотря на то, что оно билось все быстрее и быстрее. Он зашел в свою спальню и начал раздеваться, снимая с себя практически всю одежду заметно дрожащими руками. Раздевшись до белья, Чарльз на секунду замер напротив большого зеркала. Он выглядел не так уж плохо, кроме уродливых, глубоких шрамов на ноге. Даже четыре года спустя они не стали менее заметны. Любой мог увидеть, где плоть была разорвана и сшита снова. Раньше, всегда, когда Чарльз собирался переспать с кем-нибудь, он всегда боялся, что его любовник подумает о его шрамах. Но теперь он не боялся. После тихого стука в дверь, Чарльз вздохнул, но не удивленно, а с надеждой. – Входи, – тихо сказал он. Ощущение было такое, будто он приглашал войти не человека, а пропавшую часть своей жизни. Эрик вошел, шаги его босых ног были слышны только на дощатом полу. На нем была надета сине-голубая пижама, накрахмаленная, с тугими складками на штанинах. – Ты достал её прямо из пакета? – прошептал Чарльз, когда они приблизились друг к другу. – Совершенно новая, – губы Эрика впились в его. Когда Чарльз снова смог говорить, его губы почти касались губ Эрика. – Просто ужасно, что придется бросить твою новую пижаму на пол. – Я не возражаю. – М-м-м, – рука скользнула по обнаженному животу Эрика, двинулась ниже. – А что насчет твоего белья? Ах-х-х, тоже новое… – Давай изменим положение дел, – влажный поцелуй с языком. – Итак, как мы сделаем это? – Ох, ох… Ты ведь не… Я имею в виду, с мужчиной?.. – Я был, – ровное поглаживание, которое заставило Чарльза вздохнуть, и доказало что Эрик говорил правду. – Я имею в виду, нам нужно быть осторожнее? Я не хочу причинить тебе боль. – Все в порядке, – еще один поцелуй, два обнаженных тела прижались друг к другу, и руки Эрика обвились вокруг Чарльза, удерживая его рядом с собой. – Мы придумаем, как. Это было так давно, очень давно, для них обоих, и им пришлось понять, какая поза будет лучшей для Чарльза, и, разумеется, обоим приходилось сохранять тишину. Но Чарльз не променял бы ни одного поцелуя, ни одного прикосновения. Со всем их смущением, шепотом и смехом, это было прекрасно. Когда Эрик вернулся в свою комнату, Чарльз лежал без сна еще долгое время, смотря в окно и поражаясь, как он мог забыть, как прекрасен мог быть снегопад. В Лондоне, а потом в Нью-Йорке снег практически сразу превращался в серую слякоть. Сугробы сразу же таяли, или убирались с улиц, не успевало пройти и часа. Дошло до того, что, едва завидев снежинки, он стонал. Но здесь, лежа под лоскутным одеялом, с ощущением губ, языка и зубов на своей коже, Чарльз понял, что снег стал для него чем-то новым. Как он вообще смог забыть, что снег может быть прекрасен? *** Их гости должны были уехать к полудню. Но теперь Чарльз знал, что точно увидит Эрика снова, и скорее раньше, чем позднее, но его сердце все еще глухо билось, когда он жарил яйца на кухне. Почему им вообще было нужно покидать это место? Он бы с радостью остался в домике Хэнка навсегда. Кухонная дверь открылась, и Чарльз лучезарно улыбнулся. – Доброе утро. – Доброе утро, – Эрик подарил ему короткий поцелуй. Нора еще не приехала на работу, и вокруг не было никого, так что это было безопасно. – Ты точно очень серьезно относишься к завтракам. – Ну, нам же нужно есть, не так ли? – рассмеялся Чарльз. Эрик фыркнул, подцепляя вилкой один из треугольных тостов, которые уже приготовил Чарльз. – Всю дорогу сюда Эмма расписывала мне блюда от «лучшей американской домохозяйки», которые она приготовит для меня. А вместо этого всю еду готовит её брат. Рука Чарльза замерла, а вместе с ней и венчик в керамической миске. О мой Бог. Эрик до сих пор не знает. Ложь, которую они сказали, чтобы защитить колонку Рейвен теперь стала ложью, в которую верил Эрик. И, несмотря на то, что Чарльз знал, что был правдив в основных вещах, тех, которые были особенно важны, так же он понимал, что Эрик предпочтет услышать всю правду. Учитывая все то, через что они уже прошли, как Эрик отреагирует на это – после всех их интимных разговоров и прошлой ночи – что Чарльз скрывал от него один из самых важных аспектов собственной жизни? Прежде Чарльз придумал, что сказать в ответ, Эрик прильнул к нему и прошептал ему на ухо. – Кстати говоря, я не возражаю. И даже не смотрю на то, каким исключительным… шефом ты стал, – и он не имел в виду шеф-повара. Чарльз не смог сдержать улыбки, но все же неприятный осадок остался с ним. – Эрик, нам нужно кое о чем поговорить. – Доброе утро! – Рейвен с шумом вошла на кухню, дверь захлопнулась за ней. Эрик отстранился на безопасное расстояние, прежде чем она увидела, потому что он все еще не знал, что Рейвен не будет возражать. О, нет, подумал Чарльз. Эрик до сих пор даже не знает её настоящего имени. Это очень, очень плохо. Не обратив внимания на его ступор, Рейвен продолжила разговор. – Пахнет просто великолепно, Чарльз. – Омлеты для всех, – слабо сказал он. – И ты надел свою водолазку! – взгляд, который Рейвен кинула на Чарльза, был торжествующим. Она выиграла одно очко в пользу богемной моды, даже несмотря на то, что сама накрасила губы помадой и оделась в домашнее платье в восемь утра. – Я так и думала, что тебе понравится. Эрик улыбнулся им обоим, заметно расслабившись, что было видно по тому, как он держал себя – не так напряженно, как обычно. – Она чудесная, спасибо. Почему бы мне не принести почту? Как только Эрик вышел, а двери перестали предательски скрипеть, Рейвен прошептала. – Я думаю, я влюблена. – Так теперь Хэнк перестал быть занудой? – Он им никогда не был. Он просто выглядит так, как от него ожидают в Университете. Я никогда не хотела узнать его поближе, и он тоже не знал меня – что было безумно глупо со стороны нас обоих. – Рейвен прислонилась к холодильнику с мечтательным выражением на очаровательном лице. Затем она тряхнула головой. – Я слишком сентиментальна, верно? Как твои дела? – Великолепно, на самом деле, – Чарльз отвернулся к плите, так что Рейвен не увидела, как румянец вспыхнул на его щеках. – Оказалось, что Эрик все-таки амбидекстр. – Правда? – Рейвен перекатилась с пятки на носок. – Он тоже, серьезно? – На обе руки. Две самые прекрасные руки, которые я когда-либо видел, – когда она с облегчением рассмеялась, Чарльз хотел присоединиться, но не смог. Вдруг кто-то зайдет? Чарльз прислушался, но шагов не услышал. Он обернулся к Рейвен и быстро прошептал. – Я должен сказать ему правду! Рейвен вздохнула. – О чем? А, об этом! Я думала, что мы можем сделать это позднее. Ты ведь увидишься с ним снова? – Надеюсь. Когда мы снова увидимся, я хочу объясниться с ним. – Почему нет? К тому времени Эмма уже не будет вмешиваться в его жизнь, и я уверена, он все поймет, стоит ему услышать историю целиком. Так ли это? Чарльз хотел бы быть уверен в этом так же сильно. Но теперь послышались шаги, приближающиеся к кухне, и Нора вошла на кухню с ребенком на руках. Рейвен подошла к задней двери, впуская их внутрь, тихо бормоча себе под нос: – Я буду счастлива наконец вылезти из этих глупых платьев. – Доброе утро, – весело сказала Нора, пожалуй, даже слишком весело. – Я вижу, вы уже начали работать без меня? Никаких проблем, хотел сказать Чарльз, но когда он пригляделся к ребенку в руках Норы, все мысли тут же вылетели у него из головы. – Это не тот ребенок. – Разве? – Рейвен улыбнулась малышу, завернутому в желтое покрывало на руках у Норы. – Кажется, все в порядке. – Он на два или три месяца младше, чем был тот, – сказал Чарльз. – И у него нет волос! Тот ребенок два дня назад, был с волосами! Мы должны сказать всем, что решили внезапно подстричь его? Рейвен фыркнула. – Это все еще ребенок. Нора подняла подбородок, как будто все уже было решено. – Та семья, с ребенком которых я обычно сижу, взяли своего малыша с собой на праздники, так что сегодня им не нужна моя помощь. Но их соседка спросила, не могу ли я сегодня посидеть с её малышом, так как у неё сегодня ранняя смена, и я сказала, что один ребенок ничем не хуже другого. Эта женщина делает очень доброе дело, и помогает своим работодателям в очень и очень странной ситуации, напомнил себе Чарльз. – Конечно же, спасибо, Нора. Мы просто… наденем на него шапку, и будем надеяться, что никто ничего не заметит. В детских вещах была небольшая вязаная шапочка, которую Нора надела на малыша как раз вовремя – на кухню вошла Эмма. – Доброе утро всем. Очередной потрясающе вкусный завтрак от вас, Чарльз? Я уверена, ваш ресторан станет сенсацией в сфере утреннего питания Нью-Йорка. По правде говоря, утром в Нью-Йорке все что угодно, за исключением кофе, могло стать сенсацией. Но Чарльз улыбнулся и кивнул. – Омлеты. Думаю, вам понравится. Он начал посыпать омлет перцем, когда Эмма заметила ребенка. – Я вижу, малышу стало лучше. – Гораздо лучше, – поддакнула Рейвен. К счастью, Эмма не заметила подмены ребенка. Что ж, это было облегчением. Разумеется, ребенок выбрал именно этот момент чтобы начать плакать. Бедный малыш был совершенно растерян, очутившись в доме, полном совершенно незнакомых ему людей. Нора покачала его на руках пару минут, а потом сказала: – Уже мокрый! Ну что ж, мы можем исправить это, верно? – Вижу, я сегодня ненадолго вернусь к обязанностям пеленальщика, – сказал Эрик, входя на кухню, снежинки запутались в его волосах, а он положил на широкий дубовый стол толстый экземпляр «New York Times». – Иди сюда, малыш. Чарльз окаменел. О-о. Это случилось в то самое мгновение, когда Эрик взял ребенка на руки. Взвив его в ладонях, он помедлил. – Я могу поклясться, что он был больше. – О, ты ведь знаешь, как это бывает, – легко сказал Чарльз, ну, во всяком случае, он надеялся, что это прозвучало непринужденно. Это могло прозвучать слегка безумно. – Вчера ребенок был меньше чем ты ожидал, так что ты подумал, что он большой, потому что ты помнишь его большим, чем он есть на самом деле. Эрик свел брови, пытаясь переварить только что сказанное, но он все же он был больше озабочен ребенком у себя на руках. – Идем, малыш. Давай поменяем твои пеленки. Несмотря на то, что Нора казалась испуганной, Рейвен вздохнула с облегчением, так как была абсолютно уверена, что никто не обратит на детей больше внимания, чем она. Так что они просто дали Эрику делать то, что он считал нужным. В другом случае они привлекли бы внимание Эммы к тому, что происходило что-то странное, а Чарльз предпочел бы, чтобы она как была, так и осталась в неведении, все так же благосклонно улыбаясь над идеальной семейной сценой. Эрик шел в том же направлении, куда шел позавчера, чтобы поменять ребенку пеленки, но внезапно остановился на полпути. – Чарльз, а почему вещи ребенка находятся в твоей спальне? Пожалуйста, пусть он не поймет все сам! Мне нужна возможность все объяснить. – Знаешь, у меня просто пеленки, – поспешно сказал Чарльз. – Их перенесли ко мне, чтобы Рейвен не пришлось бегать на верхний этаж каждый раз, когда нужно сделать новый подгузник. – Имеет смысл, – кивнул Эрик. Чарльз начал верить, что он был очень хорош в быстрых импровизациях. Как только Эрик вышел через запасную дверь, Хэнк вошел на кухню через главную, с широкой улыбкой обнимая всю «жену». Его рождественский галстук уже был повязан на вороте его рубашки. – Доброе утро, дорогая, – сказал он. – Доброе утро, милый, – улыбнулась ему Рейвен, им обоим точно нравилось играть идеальных буржуазных мужа и жену. Как только они начали нежно тереться носами друг об друга – ради Бога, правда! – Чарльз немного расслабился. Поверх макушек Рейвен и Хэнка было видно, что Эмма поверила, и им осталось продержаться всего лишь один завтрак до конца всего представления. А Эрик? Что ж, скорее всего он все объяснит Эрику, когда он в следующий раз приедет в Нью-Йорк. Эрик должен понять их. – Я чудесно провела здесь время, – провозгласила Эмма, усаживаясь за кухонный стол. – Я должна назвать это идеальным Рождеством, не так ли? В следующее мгновение до них донесся крик Эрика. – Позвоните в полицию! Сердце Чарльза пропустило один удар. Рейвен развернулась на каблуках, явно растерянная. – Что-то не так? – Это не твой сын! – ответил Эрик. – Кто-то… подменил его. Украл малыша! – Похищение! – Эмма побледнела, в её глазах возникло выражение настоящего ужаса. – Какой кошмар! Да, позвоните в полицию! Позвоните в ФБР! – Погодите, погодите, – Хэнк попытался сгладить ситуацию. – Это какое-то недоразумение, Эрик точно не может знать маленького Роберта… Но Эрик ворвался в помещение через заднюю дверь, держа в руках ребенка. Малыш, радостный от того, что его раздели, и внезапно оказался в центре внимания, счастливо смеялся. Все замерли, и Хэнк неуверенно закончил. – Я имею в виду… Маленькую Роберту? – Забудь, – сказала Рейвен. Её плечи поникли. – Хватит притворства. – Что вы имеете в виду? Лучшая домохозяйка Америки потеряла собственного ребенка и даже не обеспокоена этим? – изумление Эммы медленно перерастало в ярость. – Что вы за… Нет. Она в шоке. Хэнк, заставь её лечь. Я позвоню в ФБР и разошлю в прессе объявление о пропаже, оно моментально разойдется по всей стране. Никто не будет спать, пока ребенок не окажется дома! Рейвен подняла руки и медленно подошла к Эмме. – Это не мой ребенок! – Именно! – добавил Эрик. Чарльзу внезапно остро захотелось бренди. Он оперся на стол для готовки, все еще не веря, что все обнаружилось так быстро. – Послушайте меня! – Рейвен хлопнула ладонью по столу. – Это не мой ребенок. Ребенок, который был здесь два дня назад, тоже не был моим! Так же, как и Хэнк – не мой муж, и это не мой дом, и меня зовут вовсе не Ребекка Лоуренс! Все это - одна большая ложь! Никто не произнес ни слова. Никто не сдвинулся с места, пока Нора не забрала ребенка из рук Эрика, который все ещё держал девочку в руках. В конце концов Эмма выдавила из себя: – Я прошу прощения? – Ребекка Лоуренс – это вымысел, – и даже если это разрушало их жизни, для неё явно было облегчением просто сказать это. – Мойре нужен был хороший автор для колонки о ведении домашнего хозяйства. Но она не могла найти того, кто обладал бы одновременно и кулинарными навыками и знаниями о письме. В нашем случае я могла писать, Чарльз отвечал за кулинарную часть, – Рейвен указала на Чарльза и тот приподнял одну ладонь в приветственном жесте, после чего почувствовал себя ужасно глупо. Но никто не обратил на это большого внимания, пока Рейвен продолжила. – Этот деревенский домик, наш брак – все это вымысел. Когда вы сказали, что хотите привести Эрика на Рождественский ужин, мы запаниковали. Тогда Хэнк – мой молодой человек, владелец этого дома, согласился помочь нам с этой ситуацией. Он притворился моим мужем, и Чарльз был рядом, чтобы готовить, а те дети – это дети работников предприятий для военных нужд. Нора присматривает за ними. Мы думали, мы сможем притвориться, но мы не смогли. Мы с Чарльзом – городские жители, и мы оба практически ничего не знаем о деревенской жизни. Теперь я все объяснила, и вы все знаете. Мысленно Чарльз попытался подсчитать их с Рейвен бюджет. Как они выживут без зарплаты Рейвен? Он не думал, что они смогут справиться без переезда. Эмма выпрямилась, внезапно начав полностью соответствовать своему имени. – Самая лучшая домохозяйка Америки – фикция? Мы точно переезжаем, – подумал Чарльз, пытаясь быть храбрым ради Рейвен. Но потом он снова подумал о том, как трудно будет добираться до ресторана с его ногой. Как ему нужна была эта квартира! И после вчерашнего разговора с Эриком он чувствовал себя вправе сражаться за неё. – Рецепты просто восхитительны, не так ли? – Рейвен уперла руки в бока. – Людям нравятся статьи. Что еще важно? – Репутация «American Housekeeping» важна! – гнев Эммы заставил замереть всю комнату. – И что для меня практически приравнено репутации американской семьи! – Ох, да к черту её, – сказал Чарльз. Все изумленно повернулись к нему, но Чарльза это не волновало. Он только что смог получить право голоса, и не собирался упускать его. – Эмма, ты, как и все остальные здесь присутствующие, прекрасно знаешь, что идеальная американская семья – это миф, – Чарльз взял свою трость и вышел на середину кухни. – Прости мне мою дерзость, но ты только что прошла через развод. Ты знаешь, что жить обычной и непримечательный жизнью – это не ключ к счастью. В самом деле, неужели ты не получала от своей карьеры больше удовольствия, чем от собственного брака? Семья – это не универсальный ключ для решения всех проблем. Идеальная американская семья – я не думаю, что она существует в реальности. Эмма уставилась на него. Все остальные тоже. И Чарльз продолжил. – Сейчас ты видишь перед собой брата и сестру, которые вместе переехали в Соединенные Штаты. Ты видишь мужчину, который ухаживает за ней, и который сделал все возможное, чтобы помочь нам выбраться из этой ситуации и не допустить, чтобы Эрик проводил Рождество в одиночестве. В соседней комнате ты увидишь Нору, которая присматривает за детьми работников предприятий, даже несмотря на то, что у неё тоже есть работа. Лично я думаю, что мы так же хороши, как и все прочие американские семьи, которые ты сможешь найти. Разве я становлюсь меньшим мужчиной от того, что люблю готовить? А Рейвен менее женщиной от того, что любит писать? Или ты, потому что ты – глава известного издательства вместо того, чтобы стоять дома у плиты? Я так не думаю, и знаю, что ты тоже так не думаешь. Последовало долгое молчание, которое нарушила Эмма. – Рейвен? – Мое настоящее имя, – ответила Рейвен. – Ребекка Лоуренс – это псевдоним. Кажется, Эмма смягчилась, или нет? Чарльз начал развивать достигнутый успех. – Ты ведь не можешь вышвырнуть за порог свою лучшую колумнистку без всяких объяснений, не так ли? – Как мы вообще сможем это объяснить? – Эмма оперлась о стойку, но выглядела уже менее разозленной, скорее задумчивой. – Со своего развода я постоянно говорила себе, что если бы я больше была дома, то мы бы решили все свои проблемы. Если бы я была той женой, о которой он мечтал. Но почему он ожидал от меня этого? Он знал о том, что я издатель еще до того как женился на мне, и не должен был считать, что я изменюсь. Ведь я не просила его бросить его работу! – Вот именно! – воскликнула Рейвен. – И вся эта идиллическая картина пасторальной жизни – простое представление? – лицо Эммы оставалось совершенно непроницаемым, пока она не расхохоталась. Чарльз понимал, почему она была так изумлена. – Так что нет смысла злиться на себя за то, что у тебя нет такого дома. Вся правда в том, что ни у кого нет такого в реальной жизни! – У меня вообще-то есть, – вставил Хэнк, но Рейвен стукнула его в бок. – Нам будет нужно немного сменить стиль колонки, – Эмма скрестила руки на груди, глаза словно пробегали по строчкам еще не написанных статей. – Сделать её менее похожей на зарисовки реальной жизни. Если мы сможем постепенно сделать это за следующие несколько лет, люди вряд ли заметят, что Ребекка Лоуренс перестала детализировать свои статьи и начала давать более общие советы. Следующие несколько лет? Чарльз и Рейвен с торжеством переглянулись. Рейвен не только сохранила свою работу, но так же ей было гарантировано трудоустройство на долгий срок. Этого было достаточно, чтобы сделать «Греймалкин» самостоятельным заведением, получать больше выручки, и сделать их жизни более стабильными. Чарльз мог сохранить свою квартиру и свою полную активности, продуктивную рабочую жизнь. Он мог продолжить восстанавливать мир вокруг себя. – Мне нужно сделать пару заметок, – сказала Эмма и поспешно вышла из кухни, скорее всего направляясь в кабинет. Хэнк сгреб Рейвен в охапку, и они оба счастливо рассмеялись. – Чарльз, это было просто потрясающе! – Рейвен отстранилась от Хэнка и поцеловала брата в щеку, а потом снова обняла Хэнка. – Я чувствую себя так, словно боялась дышать последние несколько дней. Примерно так же чувствовал себя и Чарльз, потому что Эрик стоял на дальнем конце кухни и все еще хранил абсолютное молчание. Он узнал, что ему лгали. Он был зол? Обижен? Их отношения были такими новыми – они ведь не могли в одно мгновение разрушить все, что у них было? – Мне нужно пойти к Эмме, обговорить с ней пару вопросов, – сказала Рейвен. – Создать новую и преображенную Ребекку Лоуренс совместными усилиями. Я позже приду к тебе с заметками, хорошо, Чарльз? И да, мне нужно поскорее сменить это платье на брюки! После того, как Рейвен поспешно выбежала наружу, Хэнк кивнул в сторону спальни на первом этаже. – Я должен помочь Норе. Она и так слишком много сделала для нас за последние несколько дней. Чарльз кивнул, даже не думая о бедной Норе и желая только одного – чтобы Хэнк поскорее вышел из помещения. Как только Хэнк скрылся за дверями, Чарльз наконец смог посмотреть Эрику прямо в лицо. Тот продолжал молчать. – Итак, – сказал Чарльз. – Теперь ты знаешь. Эрик все еще молчал. Он продолжал смотреть на лицо Чарльза с таким выражением лица, словно никогда не видел его прежде. – Я никогда не лгал ни о чем значимом. Ни о чем, что было действительно важно. Ты ведь знаешь это, да? Если я разочаровал тебя – если ты чувствуешь, что больше не можешь мне доверять – то дай мне шанс все исправить. Я клянусь, я сделаю все возможное, чтобы ты снова смог доверять мне. Эрик сделал один шаг по направлению к Чарльзу, но выражение его лица оставалось нечитаемым. – Ты вышел… – слова прервались, когда Эрик вдруг начал смеяться. – Ты вышел ночью в поле следом за коровой. – …да. К этому моменту Эрик уже трясся от смеха. – Ты хоть раз в жизни видел корову до этого случая? – Я видел! – запротестовал Чарльз. – Ну, на расстоянии. Затем Эрик свернулся пополам, и Чарльз тоже начал смеяться – не от того, что ему было смешно, а скорее от того, что Эрик оказался понимающим. Когда Эрик снова смог говорить, он выдавил из себя: – Так ты и есть самая лучшая домохозяйка Америки? – Только её половина. Та, что умеет хорошо готовить. – Что только к лучшему для меня, – и Эрик подошел к Чарльзу, чтобы втянуть его в страстный поцелуй. В первый момент Чарльз подумал, что это было слишком смело – но потом он понял, нет, этот момент произошел именно там, где должен был – на уютной кухне, и эта теплая и милая сцена была только их, и больше ничьей. Улыбнувшись Эрику, он все еще неуверенно спросил: – Ты правда не против? – Как ты сам и сказал, ты говорил мне правду обо всем, что было важно. Ты говорил со мной честнее, чем большая часть людей за последние несколько лет, особенно когда речь заходила о важных вещах. И ты отплатил мне взаимностью, чего у меня не было уже долгие и долгие годы, – улыбка Эрика стала чуть шире. – Так что я вполне могу простить тебе небольшое представление с целью сохранить работу твоей сестры. – Я собирался рассказать тебе обо всем в нашу следующую встречу. – Тогда скоро я все равно узнал бы обо всем, – пробормотал Эрик, убирая волосы со лба Чарльза. Тепло от этой заботы придало Чарльзу еще немного храбрости. – Ты знаешь… – Да? – Иммигранты обычно прибывают в США через Нью-Йорк, а не через Вашингтон. С затаенным беспокойством Чарльз следил за тем, как Эрик понимал, к чему он сказал об этом. – Ты считаешь, что я передумаю ехать в столицу? – Я думаю, есть множество причин, из-за которых ты будешь гораздо счастливей в Нью-Йорке. – Множество причин? Чарльз потянул Эрика на себя, их лбы почти соприкоснулись, и прошептал: – Я могу перечислить тебе десятки. – Я думаю, ты меня убедишь, – нежно прошептал Эрик в ответ. КОНЕЦ.