Их Германия.

Юрка, глухо дыша, смотрел в потёки штукатурки, вязкими каплями стекающие по жёлтым стенам. Жужжала лампочка, раскачивающаяся в такт движению бедер, на длинном витом проводе, источающая странный серый свет она угнетала куда сильнее стянутых широким ремнём запястий. Мужчина, шипя, выругался на немецком и запачкал Юркино нутро чем-то смутно похожим на лужи побелки, чем-то ужасно тягучим и невыносимо белым. Белым как рубашка тётки Шуры, которую её муж носил под пиджак на лекции. Денег было до абсурда мало,120 рублей зарплата лектора в женской рубахе и 40 рублей тётки как инвалиду какой-то группы... Первой или второй? А может третьей? Юрка совершенно не помнил... а хотелось, хотелось вспомнить, отчаянно, будто это бы спасло. Будто бы от верно названой цифры он бы оказался рядом с грузной женщиной пышных форм и её сухощавым мужем, тетей Шурой и дядей Колей, с Ванькой из соседнего подъезда, который вечно носил полосатые шорты, бело-синих цветов.. Синих как пальцы тетки, белых как губы дяди Коли... Юра зажмурился, чтобы не расплакаться. Внутри стало пусто, лишь вязкая липкость растекалась мутными пятнами по бумажному матрасу. Немец курил, не поворачиваясь к мальчишке, лишь изредка выдыхая сизый дым в его сторону. Курил папиросы, охватывая фильтр узкими губами, держа сигарету большим и указательным пальцами, как ребята во дворе. Только Валька из 24 тихо пискнув, прижималась к отцовской приме, розоватыми губами удерживая её тем же указательным и средним. После удивлённых взглядов она пояснила, что так делала её мать, рыжеволосая Наталья Степанна, постоянно кормящая Юрку борщом. Захотелось, есть, из головы не выходила плотного материала тарелка с кантом из мелких цветков до краёв наполненная алым борщом, алым как пятно на платье Натальи Степанны. Их убили всех. Разом, выстроили во дворе и поочерёдно вырезали клочья из груди Юрки. Его ждала та же участь, но некогда светлые кудри, от страха огромные небесные глаза, россыпь веснушек и старые бриджи сестры спасли его... спасли его тело, но не мысли. Немец медленно натянул галифе, подпоясав ремнем, снятым с Юркиных рук, обул высокие армейские сапоги и невольно застыл, любуясь мальчишкой. Он не разу не кричал, не плакал... вернее думал, что я не знаю. Но сквозь тонкость стен отчётливо слышны каждую ночь рыдания русского ребенка. В груди что-то защемило, как-тогда, мутным берлинским днем, когда Фриц выдал почётный клочок бумаги. В Россию. Значит, они добрались и до Ростова. А там Шурочка... её мягкие волосы цвета российских полей, глаза российского неба, нежные руки с двумя кольцами. Серебряным с лазурным камнем в серой оправе и тонким золотым... Обручальным. Надежда спасти её была ничтожно мала... но была. Мальчик свернулся клубком, как же он похож на нее. Те же волосы, глаза, та же молочная кожа чуть розоватая на коленях, локтях и плечах. Только вот Юрка худой как будто он не у меня в кабинете, а в пятом отсеке Освенцима, а Шурочка была чуть полной, с красивыми округлыми плечами, а не торчащими костями. Тогда на пляже, в купальнике с оранжевым узором кругов она показалась эталоном красоты. Вольфганг всегда предпочитал русских женщин сухим немкам. Последние были слишком аскетичны, скупы на эмоции, в своих коричневых платьях в мелкий цветок, с убранными в пучок волосами они были столь скучны... Не сдержавшись, немец сел напротив Юры, который демонстративно отвернул белокурую голову... Глупый мальчишка. Время звонко капало ржавой водой из крана, перекликаясь с движением часовых стрелок. За окном застыли ветки, лишь изредка накреняясь к рыхлой земле. Блондин тёр пальцами истерзанные грубой кожей ремня запястья, лишь раздирая царапины. Тонкая алая лента заструилась по правой руке, огибая кровоподтек. Юрка, опасливо оглядев нациста, облизал кожу от крови. Юрген улыбнулся, наблюдая как мальчишка, увлёкшись новым занятием, терзал губами низ ладони. Кровь была солоноватой, по вкусу словно металл. Юрка остервенело, кусал запястья стараясь сменить чувства болью. Стараясь забыть, что когда-то он сидел вечерами за кухонным столом, делая уроки. Защемило меж ребер, предательски захотелось выгрызть тугой комок из груди, грызть и рвать зубами как запястья, которые перевязывал немец какой-то тряпкой. Тогда во дворе мальчишка молился, что бы пришли русские. Его воображение рисовало связанных немцев, а вместо этого он видел истязаемых русских... Ребра, кажется, сплелись, сдавливая сердце словно клетка. Дышать стало тяжело, Юрка инстинктивно схватил немца за плечи, до хруста сжимая цепкими пальцами, сминая китель. Тот ударил его наотмашь по лицу. Щека, скула, зубы, уголок губы, все охватила нестерпимая боль, мальчишка выпустил плечи эсесовца и сжался. Зубы болели сильно... как будто он ел холодное мороженое. Раньше часто жуя шарики пломбира Юрка чувствовал то же...Только раньше было не так обидно. Раньше он просто подобно котёнку морщился, а сейчас хотелось рыдать. Хотелось, чтобы немец ушёл и как можно скорее, а он лишь отодвинулся и с презрением наблюдал за корчившими мальчишкой.