Донор

Когда говорят, что больница охраняется, то обычно сразу представляешь что-то из армейского прошлого: турникеты, как на пропускном пункте в штабе, и ряды автоматчиков на взводе, готовых прицелиться при малейшем подозрении. И дальше воображение подкидывает строгие лица снующего персонала, множество металлических рамок и неразговорчивых суровых дядечек, проверяющих документы с таким видом, будто ты преступник. А на деле всё оказывается до тошноты проще и тоскливее. И от этого только хуже. Вместо солдат было два унылых мужика в одинаково мятых форменных куртках, топчущихся вместе в углу и увлечённо болтая друг с другом о какой-то своей ерунде – было слышно что-то про футбол, что-то про развод и что-то про погоду. И им было абсолютно плевать на скандального ночного посетителя. Зато была целая табличка о конфиденциальности на стекле, напечатанная на машинке, но уже пожелтевшая от времени и с пузырьками под потрескавшимся скотчем. Жалкий театр безопасности… И ещё стойка информации – главная часть этого дебильного спектакля – с этой девицей лет двадцати с волосами, стянутыми в хвост слишком туго, что лоб блестел. И скукоженная маска на её лице была непробиваема ни словами, ни злостью. Она вообще выглядела так, словно уже давно умерла внутри. У неё вообще не было ни капли человеческого участия, ни малейшего «да, я понимаю», она просто щёлкала шариковой ручкой и твердила заклинанием, что «не имеет права». Ребекка стояла на крыльце, курила, ругалась – громко и зло, - и клялась, что больше не будет ни одного истеричного жеста и ни одного униженного «пожалуйста». И что пошло всё в жопу, и что она уже туда не вернётся, раз её не хотят туда пускать. Но всё равно вернулась. Потому что бывают такие звонки, разрывающие изнутри, когда слышишь уже не просто рыдания, а сиплый хрип – как будто у человека уже душу вырывают, - и у тебя уже нет выбора, потому что ты обязан быть рядом, даже если уже поздно. - Бекка, пожалуйста... - и всё. И она бросила всё, схватив только связку с ключами от своей старой квартиры в Централе, и рванула на первый же поезд до столицы - красавчик из бара, который написал вчера на салфетке свой номер, теперь никогда не дождётся её звонка. И теперь она снова стояла у стойки информации, кутаясь в чёрную куртку, в которой чувствовала себя тесно, коря себя за ночные перекусы, когда было одиноко – чёртовы булки! И, как назло, джинсы тоже впивались в пояс, ещё и плечи ныли, и пальцы дрожали, – и всё это бесило. И она очень хотела снова разораться, но вместо этого просто смотрела на девчонку за стойкой, имя которой она даже знать не хотела. - Это снова я, - буркнула она сквозь зубы. - Мадам! – сразу начала та, как заведённая – этот диалог уже достал их обеих. - Да я тоже устала уже, понимаешь? – Ребекка сделала шаг ближе. – Блять, я же не прошу разрешения, не нужны мне ни номер палаты, ни диагнозы. Просто скажи мне, где моя подруга. Просто – где. Но девчонка за стойкой продолжала сверлить её холодным взглядом, даже не моргая. Ни намёка на эмоции. Вообще ни-че-го. Абсолютная пустота. Ребекка стояла, сжав кулаки в карманах, пытаясь выждать ещё секунду. И ещё одну. И ещё. Но ответа не последовало – ни единого слова, ни даже раздражённого вздоха. И она медленно развернулась. Плевать. Эта сучка всё равно ничего не скажет. Ни при каких условиях, хоть на колени в слезах перед ней вставай – чего Каталина уж точно делать не собиралась. Ночной воздух снова ударил в лицо. Ветер был мерзким и колючим. Октябрьский, промозглый, пробирающий даже через свитер, заставив втянуть шею, как долбанная черепаха, что жила уже лет восемь в аквариуме на подоконнике дома. Ребекка снова сунула руку в карман и нащупала помятую пачку сигарет с выцветшей фольгой. Достала одну и приложила к губам, трижды щёлкнув зажигалкой, потому что долбанные пальцы всё никак не слушались. Наконец вспыхнуло крошечное пламя, и она глубоко затянулась, пустив дым в самые лёгкие. Первая затяжка обожгла так, что захотелось кашлянуть, но она сдержалась. Вкус был горьким и резким. Слишком знакомым. Она выдохнула, сразу вспомнив тот вечер. Их первую ночь. Всё тогда было глупо и жарко. Она хохотала над его тупыми шутками – хохотала по-настоящему, искренне, прямо до коликов в животе. А он валялся на матрасе без простыни, потому что у него попросту не было второго комплекта белья, а первый они умудрились промочить, как настоящие кретины, пролив вино в приступах смеха. Остатки пиццы в коробке валились в углу, и маленькая жалкая комнатушка пропахла жиром, прокисшим виноградом и потом – обычно её воротило от такой смеси «благовоний», но тогда почему-то ей было хорошо. Его тело не было накачанным, как на глянцевых картинках бабских журналов, но оно было подтянутым и тёплым. Настоящим. И она села на него верхом, стянув с него майку, чувствуя его под собой и ничего не спрашивая. Просто наклонилась и укусила засранца за нижнюю губу – с жадностью, и он засмеялся и обхватил ладонями за бёдра – не нежно, а крепко, – и вошёл в неё резко, даже без прелюдий – кажется, он даже тогда резинку не удосужился надеть, - а она только всхлипнула, потому что давно уже была готова. Тогда судорога скрутила ноги так сильно, что на секунду погас свет перед глазами. Она царапала его плечи ногтями, словно боялась, что если отпустит – он исчезнет, – а он держал её, держал до самого конца, до последнего дрожащего выдоха, пока её тело расслабленно не обмякло. А потом они лежали рядом. Он закурил, откинувшись назад. Она смотрела на его профиль, который выглядел очень даже ничего в тусклом свете фонаря, и хотя этот нищеброд был совсем не в её вкусе – трахаться он умел. Он протянул сигарету ей, даже не спросив, и она взяла, впервые в жизни затянувшись, чувствуя, как терпкий дым обволок горло. И ей тогда даже понравилось, потому что в этом было что-то грязное, но настоящее. А потом… Потом появился Тео. Потом были постоянные поездки на грохочущих поездах, и вечно одинаковые гостиницы, постели которых пропахли другими людьми. И послеродовая депрессия, про которую никто ничего не объяснял – даже не пытались, списывая на гормоны и врождённую женскую истеричность. Появилась отчуждённость между ними, потому что бытовуха была прожорливой и поедала всю близость нещадно, не оставляя ни крошки. И мамаша Жана, которая почему-то вечно смотрела куда-то сквозь неё, только подливала масла в огонь. Старую суку просто выводил из себя тот факт, что её младший сыночка-корзиночка решил остепениться и женился на охуевшей и зажравшейся - так она её и называла, - бляди, родив с ней нового Хавока-младшего раньше своего старшего брата. А ещё были вечно полупустой холодильник с прокисшим молоком вместе с вечным чувством долбанной вины, потому что она никак не могла заставить свои сиськи производить молока именно столько, сколько требовал сам ребёнок, и тёплая улыбка Теодора, когда он смотрел на бабушку, а не на неё, каждый раз разрывая ей сердце. Потом ещё были ночи, когда он звал «мама», но звал не её, успокаиваясь только когда прибегала мамаша Жана. И Ребекка затянулась снова, на этот раз глубже и дольше, остановившись лишь когда горло начало болеть, а в висках начал стучать долбанный пульс. Господи… Как же легко она всё просрала. Она снова вошла внутрь. Не потому, что ждала чего-то нового или каких-нибудь новостей, а ради тепла, потому что могла задубеть на улице к чёртовой матери. Проклятый ветер выдул остатки тепла, и пальцы были ледяными даже под курткой, грозя отвалиться. Шаги гулко отдавались по холлу, и бетон под подошвами глушил даже злость, оставив только раздражение. Воздух пах дезинфекцией – с каждым вдохом обожжённое горло давилось горечью хлорки – и смертью, и даже долбанный свет здесь был холодным и удручающим. Всё тут было таким враждебным, что ей вновь захотелось свалить оттуда поскорее, сверкая пятками. У девицы за стойкой было всё то же максимально унылое лицо. Ребекка снова остановилась перед ней, не говоря ни слова, но смеясь про себя над собственной тщетностью. Просто встала на расстоянии вытянутой руки и смотрела в упор прямо в глаза, надеясь пробить равнодушие этой разукрашенной куропатки одним только взглядом. Молчание длилось секунд пять. Или десять. Или пятнадцать. Целую вечность между двумя вдохами. - Я всё ещё не имею права сообщать Вам… - не выдержала наконец девчонка, видимо уже устав повторять одну и ту же фразу. Наверное, её тоже всё заебало. - А я всё ещё не собираюсь тебя слушать, - парировала Ребекка, но голос уже был не сердитым, а пустым. Уже сил не хватало на ярость. Потому что заебало. Всё просто заебало. Она прикрыла глаза, представив, как легко было бы развернуть и уйти, забыв обо всём, позволяя ветру сдуть себя куда-нибудь на обочину, и просто исчезнуть в темноте. Но уйти она не могла. Она должна была быть здесь. Всё это только ради неё. - Бекка?.. – донёсся тихий и знакомый до боли голос сзади, и Ребекка медленно развернулась, впервые в жизни не сразу узнавая свою лучшую подругу. Риза застыла в проёме – бледная и совсем отощавшая. Её кожа была тусклой, почти серой, и щёки впали. Карие глаза ввалились под нависающими веками и под ними образовались такие синяки, что вряд ли даже самый дорогой консилер мог замаскировать их, – хотя уж кто-то, а госпожа Мустанг могла себе позволить по-настоящему дорогой консилер. И волосы были собраны кое-как – не аккуратно заколоты, как обычно, а были затянуты в простой небрежный хвост, и несколько прядей прилипли к вискам. Да и одета она была непонятно во что – не то пижама, не то рубашка Роя, потому что была явно не по размеру и висела на ней бесформенным мешком. Господи, у неё даже походка была другой – не прямая, как обычно у Ризы, а какая-то сгорбленная! Изломанная. Ни капли прежней осанки, которой Каталина когда-то тайком завидовала. Чёрт, это ведь уже не простая усталость, это натуральный износ! Это была даже не Риза. Это была её жалкая тень. И от этого сердце заныло так сильно, что захотелось выть. - Дорогая… - голос дрогнул, и Ребекка сглотнула горький ком, даже не зная, стоило ли обнимать её или нет. Можно ли? Нужно ли? Блять, её ведь нужно обнять, но вдруг она сломается прямо в её руках посреди холла? Вдруг она не сможет удержать её, и они рухнут вместе на глазах этой равнодушной курицы? - Ты… боже, ты в порядке? Что же ты с собой делаешь, милая? Во что эта твоя проклятая любовь к Мустангу тебя превращает? Неужели ты даже не замечаешь, как истончаешься? - Нет, - просто сказала Риза, и подошла ближе, решив всё само собой. Они просто встали рядом, как стояли рядом когда-то в академии бок о бок, и всё. Это хватало, хотя ужасно хотелось схватить её за руку, чтобы убедиться, что это всё ещё лучшая подруга, а не какой-то долбанный призрак, и что под кожей всё ещё бьётся пульс. - Но это уже неважно, потому что у неё был ещё один… - тихо продолжила Риза, почти не шевеля губами, но запнулась и замотала головой, явно пытаясь отогнать воспоминание, - припадок. Снова остановка сердца. Вечером, когда мы с Роем собирались… уединиться. Внутри что-то болезненно опустилось, как будто она грудной клеткой о руль со всей дури врезалась. - Мы ждали анализов, но не дождались, - её голос оставался пугающе ровным. – Зиверсу пришлось снова вскрывать её на ощупь, - она чуть улыбнулась, но выглядело до жути не по-настоящему. Улыбка была совсем мёртвая. – Просто… наугад. Она говорила слишком спокойно, без слёз и истерики, но в этом выжженном спокойствии было что-то выбивающее воздух из груди. Наверное, за столько лет у Ризы уже просто не осталось ни слёз, ни криков, а только привычка и обязанность стоять, потому что в семье кто-то должен стоять. Хоть кто-то, иначе вся семья развалится, как развалилась у самой Каталины. И Ребекка даже не знала, что следует сказать. Она даже не знала, куда деть свои руки. Внутри всё горело, как будто кто-то разлил бензин прямо на нервы и чиркнул спичкой, и теперь огонь сжигал в ней останки живого. Огонь… сжигал. Последние недели Мустанг был не человеком, а всего лишь ресурсом – живым пакетом крови, – последней ниточкой, за которую они все судорожно цеплялись в надежде чуть-чуть оттянуть неизбежный конец. И чем крепче все держались в эту ниточку, тем страшнее было видеть, как она рвётся прямо у них на глазах. - А Рой? – едва слышно прошептала она. - Сдал кровь, - коротко отозвалась Риза, подтвердив все худшие опасения. – Его держат под капельницами, чтобы не свалился. Я… - она чуть дрогнула и осеклась. Ребекка заметила это и, уже не выдержав, обняла её за плечи, чувствуя, как собственные пальцы всё ещё пахнут дымом, въевшимся в кожу, и мечтая, чтобы этот запах выветрился и исчез, чтобы не запачкать подругу. Чтобы не дай бог не принести ей ещё хоть каплю беды. Мустанг, проклятый идеалист, снова пытался спасти всех вокруг, кроме самого себя! Что будет, если он не выдержит? Что если они потеряют и его? Кто тогда вообще останется стоять? - Ты держалась слишком долго, Риза, - тихо сказала она. - А я не могу не держаться, - максимально сухо отозвалась Хоукай, хотя Ребекка видела, что та дрожит. Незаметно, изнутри, но её колотило, и острые лопатки под тонкой тканью вздрагивали с каждым вдохом. Она переминалась с ноги на ногу, словно пьяная, но Ребекка точно знала, что та не пила ни капли за последнее время. Нервы. Это просто нервы. Последнее живое, что осталось сейчас в Ризе, потому что остальное уже давно выгорело в этом нескончаемом аду. Ребекка сильнее сжала плечи подруги, не зная, утешает ли её или просто цепляется сама, и Риза медленно выдохнула. - Прости, Бекка… - вдруг вырвалось у неё, и голос был почти неслышным, как у ребёнка, боявшегося разбудить чудовище под кроватью. – Я знаю, ты не хотела возвращаться сюда... Не хотела – это ещё мягко сказано. В этой чёртовой больнице осталась её боль. Её аборт, когда она, – дура! – залетела от этого придурка во второй раз, потому что кретин в очередной раз забыл про грёбаную резинку. А сразу после операции она рванула на вокзал, купив билет в один конец на море, и свалила на несколько долгих лет из Аместриса, пытаясь найти счастье среди загорелых красавчиков, постоянно снующих по пляжу в поисках туристки, готовой раздвинуть свои ножки. И ещё потому, что если хоть где-то вне здания правительства был Мустанг, то где-то рядом тенью маячил этот долбанный Хавок, осторожно перехвативший роль Хоукай на свои плечи, играя в телохранителя. - А ну не смей! - Каталина быстро-быстро закачала головой. – Мне плевать, куда возвращаться, потому что главное – ты. И ты держишься, а я с тобой. И насрать мне, кто и что подумает. Грубо, но иначе у неё не вышло. Не было сил говорить нежно, потому что у неё самой тряслись колени, и нужно было хоть чем-то это прикрыть. В горле застрял очередной ком, и хрен с ними, с  этими всеми сигаретами, - она бы сейчас всю пачку залпом сожрала, лишь бы не чувствовать эту проклятую дрожь. Риза чуть кивнула – просто приняла к сведению, а не согласилась, - и взгляд у неё был стеклянный и пустой. - Я… не знаю, как ещё… - она снова осеклась, прикусив губу. – Бекка, они не понимают, что с ней. Никто не понимает. - Дебилы потому что, - процедила Каталина сквозь зубы. – Всю жизнь учатся, чтобы потом «не понимать». Где же их этот сраный хвалёный прогресс? – она злилась, потому что если отпустить злость, то останется только страх. Злость хоть даёт сил стоять на ногах, а страх - нет. Риза опустила глаза и обхватила себя руками, словно боялась, что развалится на куски прямо тут на вычищенном до блеска полу. Её пальцы едва заметно вздрагивали. Она была измотана, её внутренний резерв был давно пуст. - Может, присядем хоть, а? – не выдержала Ребекка, осторожно подхватив её под локоть. – Ты же и так на одних нервах стоишь. - Мне нельзя садиться, - глухо ответила Хоукай, медленно покачав головой. – Если я сяду, то я уже не встану. И Ребекка ей верила, потому что слишком хорошо понимала то чувство, когда держишься только по инерции. Девушка за стойкой снова бросила на них быстрый взгляд. Без капли сочувствия – с раздражением, будто перед ней были просто две истеричные бабы, мешающие ночному дежурству, и даже статус госпожи Мустанг её никак не впечатлял. Ребекка чуть повернула голову в её сторону, метнув такой взгляд, что та тут же опустила глаза в свои бумажки и принялась вертеть ручку в руках, имитируя бурную рабочую деятельность. Тупая курица. - Пойдём наверх, - вдруг сказала Риза и сделала первый шаг в сторону лестницы – на этом дурацком лифте для посетителей было бы слишком тесно и было бы слишком много времени на раздумья, которых уже не выдерживали нервы. Шаги по ступеням отдавались глухо, и Ребекка видела, как трясётся рука у Ризы, сжимая перила, но та всё равно шла наверх. Упрямая. - А он как вообще? – на ходу спросила Каталина, чуть запыхавшись, но не столько от подъёма, сколько от напряжения. С каждым этажом воздух становился плотнее и тяжелее, пропитанный тревогой. - Плохо, - с каким-то хрипом отозвалась Хоукай. – Рой не бесконечен. - Хреново… - только и смогла выдавить Ребекка. Длинный коридор этажа встретил их ещё более мерзким запахом хлорки, чем внизу в холле. Горло начало першить, так что захотелось закашляться, но она сдержалась. Стены были блёклыми, окна – затемнёнными, и Ребекка дёрнулась, когда от стены около одной из дверей кто-то двинулся в этом полумраке. Хавок. Он стоял, сгорбившись и скрестив руки на груди, и сразу выпрямился при их приближении. - Он проснулся, - тихо сказал Жан. – Звал тебя. - Спасибо, - Риза только кивнула в ответ, сжав губы в тонкую линию, и шагнула к двери. Ребекка, затаив дыхание, едва не вскинула руку, потому что вдруг захотелось остановить её. Но удержалась, потому что не имела никакого права вмешиваться в чужую семью. Дверь приоткрылась и, пока подруга заходила в палату, Каталина на долю секунды увидела Роя в постели, и сердце ухнуло куда-то вниз. Он лежал сразу под двумя капельницами – обе руки были проколоты и зафиксированы пластырями, – и его лицо было серым, почти прозрачным. Его глаза были приоткрыты и направлены на дверь, но она не была уверена, что он вообще что-то видел – настолько мутным и тяжёлым был его взгляд. Господи, он выглядел почти мёртвым. Её передёрнуло, и в груди снова что-то сжалось в тугой комок, заставив резко отвернуться, потому что она не желала на это смотреть. Не хотела видеть Мустанга таким. Она даже не дождалась, когда дверь за Ризой закроется, и сразу сползла в ближайшее кресло у стены, как будто кто-то сбил её с ног, и обхватила голову руками, с силой сжав виски и беззвучно шевеля губами. Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт! В каком же они все дерьме… И она ничего не могла сделать. Вообще ни черта. Только сидеть, ждать и молиться, чтобы к завтрашнему дню ни крошка Ринслет, ни Мустанг не померли. Чтобы хоть кто-то из них остался в живых. Хоть бы кто-то, хотя бы один, чтобы Риза окончательно не сошла с ума в этом хаосе. Какого чёрта вообще всё к этому пришло? Почему? Почему они – умные, сильные люди, выжившие в пустыне, пройдя через кровь, боль и ад - оказались тут, совершенно бессильными, как малые дети в темноте? Если бы она могла хоть что-нибудь для них сделать… хоть что-то, хоть самую малость. Но что? Что она могла? Ни-че-го! Ребекка взглянула на дверь палаты и прислушалась – тишина. Она представила, как Риза сидит там, держа своего мужа за руку и, может быть, почти неслышно шепчет ему что-то, наверное, даже уже не надеясь услышать что-нибудь в ответ. Она опустила голову на руки, коснувшись лбом колен. Тело ныло от усталости, от напряжения, которое не отпускало с того самого звонка, когда всё началось. Минуты потянулись как вечность. Посидев так немного, она всё-таки оглянулась: Хавок по-прежнему стоял у стены, будто врос в неё, и был спокоен, как часовой на посту. Только спокойствие Жана было таким же напускным – она видела это по мелким морщинкам у его глаз и чуть поджимающимся губам. Он просто держал лицо, как они все. Потому что так положено. И не разговаривал с ней. Она вздохнула, откинувшись на спинку кресла, и, не глядя на него, всё-таки хрипло сказала: - Ты хоть спал сегодня, Жан? Тот чуть вздрогнул, как будто её голос вырвал его из мыслей, и, медленно повернув голову, посмотрел на неё. - Нет, - честно ответил он низким голосом. – А ты? - Да какой там… - безрадостно усмехнулась она, и он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволял теперь себе обычно, и в этом взгляде было многое: понимание, усталость и благодарность. - Я рад, что ты вернулась, Беккс, - тихо сказал он. Но она не ответила, просто опустив взгляд и снова уткнувшись в колени. Хотелось сжаться в комок, стать бы меньше и незаметнее. Чтобы коридор проглотил её, и она исчезла хотя бы на минуту. И она бы так и сидела, но тишина давила, забивая уши ватой. Пришлось резко выпрямиться, и она провела ладонями по лицу. - Слушай, - сорвалось само собой. Она даже не поняла, как и зачем. Наверное, просто чтобы не захлебнуться в этой тишине. - А как Тео? – она поймала его взгляд и натянуто улыбнулась. – Как там наш сынуля? Жан медленно выдохнул и чуть склонил голову. - Всё хорошо. Родители часто пишут… - он отвёл взгляд в сторону, словно ему было неловко рассказывать это ей. Как будто он знал, что ей будет больно. – Учится неплохо. Если честно, даже лучше, чем я ожидал. А ещё… - уголки его губ чуть дрогнули, - он увлёкся готовкой. Мать говорит, с утра до вечера что-то на кухне крутит. Они думают, что из него выйдет отличный повар. Тео – повар? Маленький Тео, что раньше бегал за ней – в те редкие моменты, когда она приезжала, – по дому с раскрытыми ладошками, выпрашивая «конфетку, мама!», вечно шарящий в её куртке в поисках сладкого и вечно норовящий сунуть в рот всё подряд, что под руку подвернётся. И она почти ничего теперь о нём не знала. О собственном ребёнке. Только через чужие письма и чужие рассказы. Ребекка сжала руки в замок, чтобы не показать, как они задрожали. Не хотелось, чтобы Хавок увидел, как её трясёт только от одной мысли о собственном сыне. - Значит, ему нравится кухня? – еле выдавила она. - Очень, - отозвался Жан, чуть смягчив тон. – Говорит, что хочет готовить сам… для нас. Для всей семьи. «Для нас». Для всей семьи. Без неё. Потому что она сама себя вычеркнула из этой семьи. Сама и только сама. - Хорошо, что у него всё в порядке, - выдавила она чуть хрипло, потому что горло в очередной раз за вечер сдавило и слова дались с трудом. – Главное чтобы он был счастлив. И снова отвела взгляд, глядя в стерильный коридор. Вот так. Её мальчик «будет отличным поваром… для семьи». Для той семьи, которая – без неё. И она знала, что сама всё сломала, знала, что не имеет права ничего просить и ни на что жаловаться, но всё равно было больно. Причём боль так сильно давила на грудь, что выть хотелось. Чёрт бы её побрал. Прошло столько лет, а эта душевная рана всё ещё болела, так и не затянувшись. - Я могу передать ему от тебя что-нибудь, - вдруг сказал Хавок негромко. – Если хочешь. Она снова резко повернулась к нему – распущенные волосы хлёстнули по щеке – и опустила глаза, стиснув пальцы. - Не знаю, - пробормотала она. – Я боюсь, что это только расстроит его. - Брось, Беккс. Он часто спрашивает о тебе, - тихо добавил Жан. – Ты же знаешь, он не держит зла. Мальчик просто… скучает. Скучает. Маленький Тео скучает. А она сидит здесь – в этом дурацком коридоре, потонув по уши в страхе за друзей и варясь в собственной проклятой вине. И не может даже сказать родному сыну, как он ей дорог. Даже чужими губами. Ребекка долго молчала. Так долго, что пауза уже стала неловкой. Как будто они не в больничном коридоре сидели, а на допросе каком-то. - Ну, передай, что я люблю его, - кивнув, выдавила она, чувствуя, как горло опять сжимает. – Надеюсь, что скоро всё… уладится, - добавила она, сама не зная, соврала ли сейчас или просто очень хотела в это верить. Всё равно звучало всё это как-то фальшиво. - Обязательно, - серьёзно ответил бывший муж, и снова повисла гудящая тишина. Ребекка уткнулась лицом в ладони, внезапно осознав, что она плачет. Слёзы текли сами, без спроса – горячие, солёные и противные. Они падали на джинсы, оставляя тёмные пятна, и она ненавидела себя за это. Блять, ну вот только не перед ним. Ну только не перед Жаном. Но поезд уже ушёл. Он заметил. Конечно же, заметил. Сделал два нерешительных шага и замер около неё, как всегда замявшись – то ли хотел поддержать, то ли боялся спугнуть. В конце концов его ладонь осторожно легла ей на плечо. - Не надо… - со злостью выдохнула она сквозь слёзы. – Ты сам всё просрал, Жан. Ты позволил этому случиться – ты позволил мне съебаться в Аэруго, хотя я умоляла тебя поехать со мной. Ты позволил всё, блять, испортить! - О, а ты думаешь, что я не виню себя, да? – устало отозвался он, и его пальцы на её плече чуть напряглись. – Да мы оба всё просрали, Беккс. И я тоже жалею. Каждый день, - он тяжело опустился на кресло рядом, сгорбившись, и только тогда она заметила, что он тоже постарел: морщинки были на скулах и вокруг глаз – ох уж этот вечный шутник, – и взгляд у него был такой же тусклый, как у них всех. – Только сейчас не время ныть – Рою и Ризе хуже, чем нам с тобой вместе взятым, и мы должны их поддерживать. Это не примиряло, но хотя бы впервые за годы прозвучало честно – слишком честно, чтобы возразить. Ребекка, всхлипнув, кивнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Она ещё даже не успела выдохнуть, как рядом раздался сухой и раздражённый голос: - Где госпожа Мустанг? Дёрнувшись, она подняла голову и увидела доктора Зиверса, который смотрел куда-то сквозь неё. Они не были знакомы лично, но Ребекка достаточно слышала о нём. И этого хватило, чтобы заранее его невзлюбить. - С мужем, - коротко отозвался Жан. - Понятно, - Зиверс чуть поморщился и нехотя заговорил, продолжая смотреть только на одного Хавока, заметив вопрос в его глазах: - Он нестабилен и истощён. Показатели крови низкие. Мы залили в него плазму и электролиты, но этого едва хватает, чтобы удерживать его в сознании, – он скривился и покачал головой. – Я дам ему пожизненный отвод от дальнейших донаций – организм больше не выдержит. Ребекка нахмурилась, вцепившись пальцами в колени так, что суставы захрустели. Почему-то захотелось послать этого хладнокровного говнюка куда подальше – видимо, не так уж Риза и преувеличивала, когда говорила, что этот человек умеет раздражать даже ничего не делая. - А девочка? Что с Ринслет? – выпалила она. - А Вы, собственно, кто такая, чтобы я перед Вами отчитывался? – холодно отозвался мерзкий доктор, впервые повернув голову и скользнув по ней презрительным взглядом, в котором не было ни капли уважения. Ребекка стиснула зубы, готовая вот-вот сорваться вновь, но дверь палаты распахнулась – вышла Риза. Теперь она выглядела ещё бледнее, чем несколько минут назад, но всё ещё держалась прямо. - Ну? – только и сказала она, посмотрев на Зиверса, не собираясь тратить на него лишних слов. - Пока мы оставляем Ринслет в интенсивной терапии, - сухо отчеканил тот. – Как всегда – если показатели стабилизируются, то через пару дней переведём в палату. А там, возможно, через пару недель домой. - А мы не можем вывезти её за границу, найти клинику и лучших специалистов? – Ребекка поднялась с кресла, чувствуя нарастающую панику в груди. – Или, может, попробовать… ну, есть же методы, о которых официально никто не скажет… - Запрещёнка? – Зиверс презрительно ухмыльнулся. – Вы ещё бабку-шептуху предложите, раз на то уж пошло. Вот так вот – сразу удар под дых. Очень хотелось выдать ему всё, что она о нём думает, но Ребекка замерла, заметив, как взгляд у Ризы окончательно потускнел, а губы дрогнули, словно она едва сдерживала себя, чтобы не закричать. Она едва ли держалась на ногах, её удерживало только упрямство, которое прямо сейчас догорало. Только дурак мог не увидеть, что ещё немного – и она сломается. Пришлось проглотить злость и, подойдя ближе, захватить её под локоть. Руки у подруги были ледяными, и этот холод под пальцами пробирал до костей. - Не слушай этого козла, милая, - прошептала Ребекка тихо, почти не двигая губами. – Всё у вас будет хорошо. Зиверс скрылся в палате Мустанга, вычеркнув их обеих из своего внимания. И слава богу, потому что жутко хотелось врезать ему по роже, а злость лучше, конечно, придержать при себе. Она хотя бы давала силы. Она повела Ризу вдоль коридора, провонявшего хлоркой и смертью. Хавок поднялся и вернулся на свой пост около двери, снова превратившись просто в тень, которая ни во что не вмешивается. Свет ламп резал глаза, Ребекка чувствовала, как подруга чуть спотыкается, словно ноги подводили её, и только привычка держать спину прямой мешала ей рухнуть прямо на кафель. Они замерли в небольшом закутке в конце коридора – возможно, тут коротал свои перерывы персонал, потому что здесь стоял автомат с кофе и был облезлый диванчик с парой пластиковых стульев. Здесь было чуть теплее, чем в основной части этажа, но далеко не лучше – воздух здесь стоял такой, как будто они зашли в затхлый чулан. - Сядь, - приказала Каталина, потому что уже тошнило смотреть, как подруга болтается на ниточке, но упрямая Хоукай вновь замотала головой. - Я же сказала: если я сяду – я уже не встану. В её голосе была страшная усталость, и Ребекка стиснула зубы. Даже живот скрутило от раздражения. Господи, как же хотелось встряхнуть упрямую сучку, заставить её закричать и заплакать, чтобы она начала чувствовать хоть что-то кроме этого мёртвого спокойствия! Встряхнуть бы её, чтобы она вышла из этой оцинкованной скорлупы. - Блять, Риза, - Ребекка шагнула ближе, - ты держишься на одних нервах. У тебя кукуха скоро отплывёт – и всё. - Но если я сломаюсь, то всё будет кончено, Бекка, - наконец сорвалась та и её голос дрогнул. В конце концов, Первая леди была вот ни разу не железная, что бы там не писали в своих блевотных статейках всякие журнашлюхи, пытающиеся Мустангам поднасрать своими лживыми статейками. Она не было холодной и непоколебимой, как все они писали. Она была такой же живой и уставшей, как и все, просто её все привыкли видеть долбанной скалой – когда-то какой-то дегенерат в своей вонючей газетюшке сравнил госпожу Мустанг с Оливией Армстронг и написал, будто именно она тайно правит Аместрисом, вечерами поигрывая яйцами «бесхребетного президента» в своей ладошке. И Риза, кажется, даже сама уже уверовала в этот убогий миф – ну, про то, что она железная, – а то, каким образом она там ночами Мустангу яйца мяла, Ребекку в принципе не интересовало. Ёбаный мир, в котором сильным не позволено быть слабыми, потому что стоит оступиться – и тебя сразу же начнут наживую потрошить, выворачивая всё нутро на публику, и жрать по кускам… Она услышала, как Риза дрогнула, как её дыхание в конце концов сбилось, став рваным, и как пальцы, наконец, осторожно сжали край её куртки, наконец разрешая себе слабость. Ребекка прикрыла глаза. Горло сдавило так, что даже дышать трудно стало от страха, что если та сейчас всё-таки упадёт, то у них не останется никого, кто смог бы остановить падение остальных. - Так, мать, дыши глубже, - приказала она, выдохнув и резко притянув подругу к себе. В коридоре было тихо, только монотонно жужжал автомат с кофе. – Я рядом. Я не дам тебе сойти с ума, поняла? Риза молчала. Долго. Очень долго. - Я ненавижу эту больницу, - наконец хрипло отозвалась она. – Ненавижу этого… - слова путались, но и так было ясно, кого именно она имела в виду. – Себя я тоже ненавижу, за то, что стою тут и ничего не могу сделать, - Хоукай подняла глаза – красные и стеклянные, – и этого взгляда хватило, что Каталина осознала: ещё немного и подруга действительно сорвётся. Её сейчас просто разорвёт на куски, если не притормозить. За спиной послышались шаги. Сначала тяжёлые и уверенные, но потом они вдруг сбились, словно человек замялся и остановился на секунду… а потом снова пошёл дальше. Хавок замер в проёме, и на его лице впервые за всё это время появилась растерянность. Жан многое успел повидать на своём веку, но, видимо, явно не был готов к Ризе, сжавшейся в руках другой женщины. Ребекка резко обернулась, всё ещё держа её за плечи. Не сейчас, Жан. Только не сейчас. Дай ей хоть раз снять свою каменную маску. Он моргнул, тяжело выдохнул, словно прочитав её мысли, и тихо сказал: - Прости, Риза. Рой зовёт нас всех. Да мать твою! Мустанг словно жопой чувствовал, что его жена сейчас вот-вот окуклится из своей железной скорлупы, и поторопился запихать её обратно. Риза мгновенно напряглась, и Каталина прямо прочувствовала, как той резко захотелось вырваться и броситься обратно в палату, чтобы вернуться к своей привычной роли курицы-наседки. Она удержала её, сжав крепче, уже сама даже не зная, кому из них это было больше нужно – подруге или ей самой. И всё равно они пошли обратно. И чем ближе подходили к палате, тем сильнее Ребекка чувствовала, как её трясёт изнутри. Сердце билось не в груди, а где-то в горле, мешая дышать. Нет, она-то понимала, что их ждёт за дверью, и заранее готовилась к этой картине, но всё равно, когда вошла, едва не выскочила обратно в коридор. Зиверс стоял около какого-то аппарата с кучей разных кнопок и трубок, возился с настройками и даже не поднял головы, когда они вошли, будто они были пустым местом. Мустанг на койке почти сливался с простынями, и был совершенно не тем Роем, которого она помнила несколько лет назад: тот был самоуверенным кретином, с наглой такой ухмылочкой даже в самые паршивые времена. А сейчас он выглядел каким-то выжатым и обессиленным, как будто для него лет двадцать пролетело за последние сутки. Чёрт, вот тебе и главный символ страны… - Риза… - его голос был сиплым, да и дышал он поверхностно и натужно. – Ты должна отправить письмо. Мальчик должен знать – это будет честно по отношению к нему. Но Риза молчала, продолжая сверлить его взглядом. Она, казалось, вообще даже не моргала. - Каталина, проследи, чтобы она отправила письмо – она обещала это Ринс, - он с усилием перевёл мутный взгляд на Ребекку, и у неё сердце ухнуло куда-то вниз. Чёрт, даже в таком состоянии он умудрялся не просить, а приказывать. Очень захотелось огрызнуться – да пошёл ты нахер, командир мне, блять, нашёлся! – но слова застряли в горле. - Хавок, - Мустанг чуть дёрнул пальцами, и Жан тут же шагнул к нему, похлопав его по плечу, – отвези их домой. Домой? Какой, к чёрту, домой, когда ты едва дышишь? Но вслух она по-прежнему ничего не сказала, только зубы стиснула и прикусила язык. Не хотелось подливать масла в огонь. Зато подал голос Жан: - Как ты? - Хре-но-во, - очень медленно выдавил Мустанг, прикрыв глаза, и его рука чуть дрогнула на простыне. Зиверс склонился над ним и поправил один из шлангов в его вене, даже не взглянув на остальных. – Я очень устал. Я просто хочу спать, - выдохнул Рой уже тише. - А ты уверен, что хочешь спать по собственной воле? – скептично поинтересовалась Ребекка, наблюдая, как доктор снова настраивает аппарат. - Это смешно, - сухо отозвался Зиверс, не отвлекаясь от своего занятия. - Я хочу спать, - повторил Рой, снова открыв глаза. Его взгляд скользнул по лицам, – и Ребекка сильно сомневалась, что он видел их чётко, а не размытыми, хотя глаза он не прищуривал, всё пытаясь держаться молодцом, – и задержался на бледной жене. – Тебе тоже не мешало бы. И вам всем. - Но я не хочу, - мгновенно отозвалась Риза, сжав его пальцы обеими руками, а он только шумно выдохнул и кисло улыбнулся, снова переведя взгляд на своего верного пёсика. - Мы отведём её, шеф, - перебил Хавок устало, но твёрдо. – Я всё сделаю. Отдыхай. Они вышли в коридор, и Ребекка едва не дёрнулась, заметив у стены Бреду – он был всё такой же рыжий, только теперь похудевший и немного осунувшийся. Глаза тоже были красными от недосыпа, лицо было бледным, на скулах были впалые тени. Казалось, что он сам вот-вот свалится с ног, но тоже упрямо стоял ровно, как солдат на посту – сложно вытравить армейские привычки. - Подмога прибыла, - пробормотал он, протирая ладонью лицо. - Шеф сегодня из себя все жилы вытянул, - отозвался Хавок, коротко кивнув. Хайманс только хмыкнул. Эти придурки всегда друг друга понимали без лишних объяснений. Ещё тогда давно, ещё во время её брака с Жаном, Хайс торчал у них чуть ли не чаще, чем у себя дома – с пивом, с картами и со всякими бесконечными тупыми байками, от которых она иногда задыхалась от смеха. Господи, да даже было время, когда он жил с ними, ютясь на кухонном диванчике, когда ругался со своей дамой сердца, и даже воспринимался частью семьи. Каталина скользнула взглядом по его руке. Кольцо на безымянном пальце – всё ещё на месте. Не развёлся, не бросил, не сломался. Не снял, как они с Хавоком. До сих пор живёт долго и счастливо со своей половинкой, в отличие от неё и Жана, разваливших всё к чёртовой матери. - Беккс, - Бреда чуть улыбнулся, хотя всё равно выглядел откровенно заёбаным, - вижу, жизнь в Аэруго тебя не поменяла. Нашла себе загорелого богатого мачо? - А тебе, смотрю, диета твоя помогает, - отозвалась она с усмешкой, хотя внутри скрутило. Ребекка помнила, что у Бреды уже давно болел желудок. То ли у него был гастрит, то ли язва – в любом случае, он теперь жил на строгой диете и, вроде как, даже перестал пить пиво. - Насколько всё плохо в этот раз? – Хайманс перевёл встревоженный взгляд на Ризу, но Хавок решительно потянул её прочь, дёрнув за локоть, не дав и слова сказать. - Не трави госпоже Мустанг душу, дружище, - бросил Жан через плечо. – Просто стой здесь. Тесная кабина лифта противно скрипела при спуске, словно собиралась сорваться вниз, и Ребекка всё норовила зацепить кого-нибудь локтём или плечом, пытаясь уместиться. Хавоку, как всегда, пришлось пригнуться – потолок был низковат, и он зацепился макушкой, матюкнувшись сквозь зубы. Когда-то она считала его вечную привычку чуть склонять голову перед дверями чем-то до смешного милым, а теперь её передёрнуло, словно кто-то провёл ногтём по стеклу. Неприятно так провёл ещё, до мурашек на спине. На улице их встретил ночной воздух – холодный, с запахом мокрого асфальта и машинных выхлопов, – и после больничной духоты он показался спасением. Риза свернула к телефону-автомату, чтобы позвонить домой Трейну. Хавок достал пачку сигарет и щёлкнул зажигалкой. - Будешь? – он протянул пачку Ребекке, не глядя на неё. И она молча взяла, затягиваясь. Хоть на секунду стало легче, потому что горечь дыма хоть и резала горло, но отвлекала. - Ты всё куришь те же самые, что и я, - Жан скосил взгляд, и его губы дёрнулись в усмешке. - А может, это ты куришь те же самые, что и я, - автоматически огрызнулась она, и он хмыкнул. Когда-то они и правда так разговаривали: с сигаретами между пальцев, с дымом в лёгких и взаимными подъёбами вместо нежностей. У них никогда не было так приторно сладко, как у Мустангов между собой, а было всегда гораздо жёстче и с привычными перебранками, от которых у неё иногда становилось тепло на душе. Ребекка задержала взгляд на его профиле: на чуть осунувшихся щеках, на морщинках у глаз, которых раньше не было, на тяжёлом взгляде… Всё равно красивый, сукин сын. И всё равно уже давно чужой. - Поехали, - Риза уже вернулась и хлопнула задней дверью машины Мустанга. Каталина уселась около неё, и половину пути смотрела в окно, глядя на отражение городских огней на стекле. Подруга в конце концов обмякла, задремав, и её голова склонилась на плечо Ребекки. Бедная, упрямая сучка, держащая всё на себе и трещащая по швам внутри. Хотелось бы сказать это вслух, но оно того не стоило – пусть хотя бы в машине поспит. Каталина осторожно пододвинулась ближе, чтобы было удобнее, и краем глаза заметила, как Жан смотрит на них в зеркало заднего вида. Их взгляды встретились. Всего на секунду, но этого уже хватило, чтобы в памяти всплыли сотни подобных мгновений. - Ну? – тихо спросил он. – Ты сама-то как? - А ты? – парировала она, не спеша отводить взгляд. - Работы до жопы, - буркнул он, снова сосредоточившись на дороге. – Недавно вот был у уролога – как он меня за яйца ухватил – ух! Тут даже ты, милая, не сравнишься. Я думал, фальцетом петь начну. - Нахрена мне такие подробности? – Ребекка фыркнула и осторожно поправила выбившуюся прядь подруги, почти не дыша.– Мне тоже рассказать тебе, что происходит в кабинете гинеколога или как? - Чуйка подсказывает, что мне не нужны подобные знания… – хмыкнул Жан. - Именно, - она заметила, как он чуть крепче сжал руль. Видимо, тоже вспомнил про её аборт, и она поспешила сменить тему: – А семья у тебя? Мотор ровно гудел, убаюкивая. Фары выхватывали мокрый асфальт с разметкой и редкие силуэты ранних прохожих. - У меня её нет, Беккс, - он усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. – Ты же знаешь – я верный пёс нашего Президента. - Ясненько. Значит, твои яйца теперь только доктор щупает, да? - А как на твоём личном фронте? – он снова бросил на неё быстрый взгляд в зеркало. – Так был ли загадочный аэружский мачо на фоне красного заката и моря? - Я всё так же сама по себе, - нехотя отозвалась она. Хавок кивнул, никак не прокомментировав. Машина подкатила к дому Мустангов, в окнах которого горел тусклый свет. Жан заглушил двигатель и вышел наружу, оглядываясь по сторонам, и мокрый гравий захрустел под его сапогами. Ребекка аккуратно подтолкнула Ризу – та проснулась лишь наполовину и теперь была сонной и вялой. На крыльце показался Трейн – взъерошенный, бледный, с бинтами на голом торсе. - Пиздец, - выдохнула Ребекка, закатывая глаза. – А с тобой-то что приключилось, пацан? - А чего ты ожидала, Беккс? – он криво ухмыльнулся, спускаясь по ступенькам навстречу. – Опиздюливаться у Мустангов в крови, ты не знала? Традиция такая, мать её. Он перехватил мать и повёл в дом, что-то тихо говоря ей на ухо, а Ребекка осталась на крыльце, вновь закурив, и посмотрела на Жана. Тот стоял рядом, сунув руки в карманы и сутулясь чуть больше обычного. - Я вернусь к Шефу. Береги себя, Бекка, - сказал он негромко. - Ты тоже, - отозвалась она, хотя страшно хотелось добавить чего-нибудь ещё, но все слова застряли где-то в груди. Он коротко кивнул, развернулся на каблуках и пошёл обратно к машине. Через минуту фары осветили двор, и автомобиль выкатился за ворота, исчезнув в темноте. Она глубоко затянулась, дождалась, пока сигарета догорит почти до фильтра, и только тогда вошла в дом. В коридоре было тепло и пахло каким-то травяным чаем. Где-то наверху слышались шаги Ризы и Трейна. Ребекка поднялась следом, твёрдо решив, что приказ Мустанга исполнит, и она всё же проследит: Риза обязательно сядет за стол, достанет бумагу с чернилами и точно напишет это чёртово письмо. Пускай пишет откровенную хуйню, но письмо должно появиться. С этими мыслями она остановилась у двери в спальню и толкнула её.