Донор

Вечер сдавал свои позиции, и тепло уходящего дня растворялось в сгущающихся тенях, а последние лучи солнца ещё тянулись за горизонтом, оставляя мягкий отблеск в стеклах окон. В воздухе держался запах свежескошенной травы с соседнего участка, смешиваясь с ароматом увядающих цветов в их собственном саду. Казалось, что вокруг царит покой, но в нём ощущалась скрытая тревога – эта тишина больше напоминала затишье перед бурей. Их садовник вдруг исчез на этой неделе, так ничего не объяснив, оставив клумбы на произвол судьбы, и в этом запустении чувствовалась какая-то недосказанность, в то время как на кухне при этом всё шло своим чередом: кухарка, как обычно, привозила им еду партиями – котлеты, отбивные, контейнеры с супами, – и хотя её никто толком не видел, но холодильник всегда был забит до отказа. Её аккуратные пометки маркером на крышках контейнеров с датой и временем были ровными и чёткими. Ещё она приносила с собой букет зелени из оранжереи, ставя вазу на стол, твердя, что без этого дом выглядит мёртвым. А горничная, ворча, теперь подкармливала растения во дворе, раз садовник куда-то пропал – кому-то ведь нужно было следить, чтобы всё не заросло сорняками, – и время от времени собирала опавшие листья, жалуясь, что это вовсе не её работа. Рой Мустанг, первый президент новой демократической республики Аместрис, с силой захлопнул за собой входную дверь. Грохот прокатился по дому, предупредив всех о его возвращении. Его пальцы ещё держали холодную металлическую ручку, и ледяной металл врезался в кожу. Рой задержался на пороге, считая про себя до десяти, потому что ему нужно было несколько секунд, чтобы отделиться от внешнего мира и позволить усталости рассеяться в тишине дома. Но и эта чёртова тишина была обманчива. Дом никогда не бывал по-настоящему пустым – где-то на кухне щёлкнула духовка, в которой кухарка оставила на подогрев мясо; из-за стены донёсся приглушённый шум стиральной машины – прачка, должно быть, решила прийти пораньше. Всё происходило как будто само собой, без участия его жены: чистое бельё, горячая еда, запах свежего хлеба. Иногда он ловил себя на мысли, что даже не знает, в какой день кто из них приходит – все просто работали, никак не влезая в его пространство. Дом Мустангов существовал по инерции, не требуя вмешательств хозяев. Спина и плечи ныли, будто он весь день таскал многотонный груз, а не перебирал ворох бумаг. Каждая клетка тела протестовала против изматывающего дня. В голове всё ещё гулко отдавались цифры, споры и голоса министров, лица которых всплывали перед глазами вместе с кипами ненужных бумажек и бесконечными упрёками. Всё это нужно было оставить за дверью, потому что дом не должен был становиться продолжением рабочего кабинета. Их семейное убежище – укрытое простым фасадом и заросшей живой изгородью в одном из предместьев Централа, - встретило его привычной – почти осязаемой – тишиной, стелившейся по коридорам невидимой пеленой. Рой каждый раз боялся нарушить её лишним шагом, потому что эта тишина была похожа на трещину в камне, в которую было страшно заглянуть – внутри наверняка скрывалось что-то тёмное и неизбежное. В коридоре, у дверного проёма, стояла Риза, и лёгкая улыбка тронула её губы – та самая, что раньше могла согреть его, подобно солнцу после долгого дня. Но сегодня он был слишком вымотан, чтобы замечать её тепло. Свет из гостиной очертил её силуэт в полумраке, подчёркивая плавные линии фигуры. Она была босой, в тонкой майке и коротких шортах, и казалось, что она олицетворяет собой огонь этого дома. И, наверное, она заметила его машину – старенький седан, который совсем не походил на бронемобили прежних фюреров, а кортеж сопровождения давно остался лишь в воспоминаниях о прошлом режиме, – ещё из окна кухни, потому что там тоже горел свет, и кухарка, должно быть, ушла совсем недавно – оттуда пахло тушёным луком и специями.. И теперь она стояла у двери, встречая его как героя, вернувшегося с поля боя. И её глаза – чуть прищуренные и внимательные – скользнули по нему, оценивая настроение с поразительной снайперской точностью. Этот взгляд всегда ставил Мустанга в тупик, потому что в нём было всё сразу: и её сила, и её нежность, и её безусловная готовность всё ещё быть рядом с ним, несмотря ни на что. И он кивнул, чувствуя, как напряжение дня немного ослабло, словно её взгляд действительно забрал с него часть этого раздражающего груза. - Тяжёлый день, да? – мягко спросила супруга, и голос её прозвучал бархатно, опутывая его, притягивая и маня всё ближе и ближе, потому что это прозвучало даже больше не как вопрос, а как какое-то приглашение шагнуть поближе. - О, ты даже не представляешь, - выдохнул он, шагнув к ней навстречу. Рука сама собой легла на её талию, и Риза прильнула к нему всем телом. Тепло её кожи, чуть влажной после недавнего душа, согрело его, смыв остатки дневного холода, и он жадно вдохнул её аромат – смесь малины, шоколада и кофе. Это всегда успокаивало его, напоминая, почему он всё ещё держался за свою должность и терпел всё это. Вот она – единственная его награда за всё, через что пришлось пройти за долгий, нудный и утомительный день. Рой склонился ниже, пытаясь укрыться в тепле её прикосновения, и губами коснулся изгиба шеи, пробуя горячую, чуть солоноватую кожу на вкус. И мир вокруг замер. И не было больше ни назойливых голосов министров, и ни листов документов, почему-то пахнущих пылью, и ни извечных конфликтов парламента. Осталась только она – Риза, – и её дыхание тёплой волной касалось его щеки, а слабое биение пульса под его губами напоминало отдалённый барабанный бой, на который собственное сердце отвечало дрожью. О, сейчас это было слишком сильным чувством. Оно балансировало на грани между страстью и тихой, почти религиозной благодарностью – за неё, и за то, что она до сих пор рядом, и за все эти годы, что она не покидала его, и за мир, – каким бы беспощадным он ни был, – что пока всё ещё щадил их семью. Но как долго это могло продолжаться? Едва заметное движение плеча: всего лишь лёгкий толчок – словно воспоминание об их прежней осторожности, как лет двадцать назад, – вернул его в реальность. Контроль. Контроль был нужен им обоим. Без него было никак нельзя. И Рой заставил себя отступить. Сделать шаг назад. И это оказалось неожиданно сложно, потому что приходилось с силой вырывать себя из оков её тепла. Он стянул с плеч тренчкот, который сейчас показался вдвое тяжелее обычного, и повесил его на стойкую, но несчастную вешалку – вот уж эта вещица успела повидать всё: и ссоры, и примирения, и бесконечные удары – сын упорно врезался в неё при каждом возвращении домой, будто иначе было никак нельзя. Вешалку чинили, переставляли, прятали, но она всё ещё стояла, покачиваясь, как солдат после боя. И каждый раз Рой задавался вопросом, глядя на неё: а сколько она ещё выдержит? Сколько они все ещё выдержат? Риза мягко коснулась его руки. Пальцы были прохладными, но их прикосновение было спокойным, как будто она пыталась сказать ему, что она всё ещё всё понимает. Этакое молчаливое «я здесь и я рядом». Рой кисло улыбнулся в ответ. Сказать «спасибо» или «я тоже» было куда сложнее, чем хотелось. Потому что ему хотелось вернуться туда, где мир был бы просто ею – её дыханием, её прикосновением, её жизнью. А не тем жалким подобием, что осталось у них сейчас. Риза отвела взгляд, и её лицо сразу стало серьёзным и напряжённым, словно мысли, которые она тоже всё пыталась отогнать от себя, начали давить на неё куда сильнее. Она потянулась к посудному шкафу у стены, тихонько приоткрыв стеклянную дверцу, и двигаясь как-то даже слишком аккуратно, будто малейшее резкое движение могло разрушить хрупкий баланс внутри неё. Рой отошёл от вешалки и, пройдя через арку, прикрытую занавесками, вошёл в гостиную, оставляя задумчивый взгляд супруги за спиной. Шаги были тяжёлыми, словно он шёл против течения. И мягкий свет торшера в комнате встретил его, как слабый маяк, затерянный в густом тумане, рассеивая мрак. Любимое кресло ждало его, как старый друг. Усталость накрывала, подобно тёплому одеялу. И он привычно вытянул ноги на жёлтый стульчик с нарисованным утёнком – вот уж это было точно нелепым напоминанием о временах, когда их дети ещё бегали по дому с громким смехом и устраивали бесконечные шалости. И тогда жизнь Мустангов казалась гораздо проще. Тишину нарушили лёгкие шаги, и в дверях вновь появилась Риза, держа в руках чашку кофе, пар от которой поднимался вверх тонкими струйками, образуя над ней светлый ореол. Она приблизилась, поставила чашку с дурацким узором – он уже не помнил, кто подарил им такой странный сервиз, – на стеклянный столик рядом с креслом. Этот кофе варила не она – кухарка обычно заваривала его литрами, чтобы хватило на неделю, а Риза просто подогревала его по вечерам. Рой знал об этом, но молчал: ему просто нравилось представлять, будто именно жена каждый раз заботливо делала это для него. Её быстрый, сосредоточенный взгляд, будто пытавшийся прочесть его мысли, выдал беспокойство. - Ты знаешь, что твоя грусть видна даже с кухни? - наконец сказала она, садясь на широкий подлокотник кресла. Риза всегда знала, как незаметно войти в его пространство, чтобы он не почувствовал вторжения. Её пальцы легко пробежались по его волосам, взлохматив их, и привычно идеальная причёска – такая вся из себя строгая и официальная, – сразу потеряла свой строгий вид. Чёлка растрепалась, упав на лоб, и вместе с ней уже исчезли последние следы чопорного образа президента. - Ну? Или ты собираешься загадочно молчать весь вечер? Рой усмехнулся уголком губ. - Знаешь, на самом деле, я бы хотел, чтобы у меня всё же был такой выбор, - ответил он с лёгкой иронией, но горечь в голосе выдала его. Работа больше не приносила ему ничего, кроме усталости и злости. В последние годы он даже её ненавидел. Искренне ненавидел, мечтая иногда спалить дотла зал заседаний. Он представлял, как пламя охватывает тяжёлые шторы, поднимается вверх, пожирая дорогие ткани и украшавшие их эти проклятые портьеры, и как они сгорают, превращаясь в комки пепла. Как жар облизывает резные панели на стенах, превращая мрамор в раскалённую ловушку. Он множество раз представлял, как огонь перекидывается на овальный стол, за которым они все собирались, и как он вспыхивает, подобно сухой спичке. И как пламя пожирало кожу стульев, вспучивая обивку и разрывая её, а в воздухе клубился едкий дым, скручивая бумажные горы ненавистных документов в пепел. И люстра начинала плавиться, и огромный зал превращался в гигантскую печь крематория, откуда никто бы не смог спастись и никто бы не решился тушить этот пожар. И будь у него такая возможность, он бы смотрел, как всё это сгорает, сжимая перчатку в кулаке. Риза наклонилась ближе, и её волосы коснулись его лица – такие мягкие и пахнущие её малиновым шампунем. И Рой прикрыл глаза, позволив себе отбросить злые мысли и утонуть в этой тихой близости, в её тепле и в том уюте, который она всегда приносила с собой. Но даже сейчас он не мог полностью расслабиться и раствориться в её тепле. Где-то на краю сознания настойчиво царапалось что-то тёмное и тяжёлое, напоминая, что этот момент всего лишь жалкая передышка. И всё то дерьмо, которым поливали его на работе, никуда не денется. Потому что всё то вонючее дерьмо, разлитое по многочисленным вёдрам министров и плещущееся в них, просто подождёт до следующего утра. А затем снова польётся ему в уши. - Так, и это опять парламент? – спросила Риза почти шёпотом, хотя в её голосе слышались стальные нотки. Она всегда видела его насквозь, читала как открытую книгу и знала, как тяжело давались ему рабочие будни. Особенно в последние годы. - Эти идиоты словно позабыли, кто я, - собственный голос звучал натянуто и глухо, будто зажатый в тиски. – Они же все думают, что я всего лишь их марионетка. Риза нахмурилась, и её пальцы замерли у его виска, где уже пробивалась седина. Она знала, что за этими словами скрывались не только усталость, но и боль с гневом, которые он носил в себе слишком долго. И когда-нибудь эта смесь снова запросится наружу… Ему уже доводилось терять над собой контроль. - Пусть все эти маразматики думают, что хотят, - наконец сказала она чуть резче, и её пальцы снова заскользили по его волосам, продолжая уже привычный ритуал успокоения и снимая часть усталости. Это казалось таким интимным, что он почувствовал, как в груди снова поднимается горечь. Ему ужасно не хотелось, чтобы она вновь увидела его слетевшим с катушек. - В конце концов, ты же не для них стараешься. Ладонь нежно коснулась его шеи и задержалась на кадыке, а затем опустилась ниже, сжав плечо. В этом прикосновении была уверенность, словно слова, произнесённые ею мгновение назад, передались через тепло её пальцев. Она всё ещё держалась только ради него, и Рой это понимал. Он накрыл её руку своей, мягко сжав её пальчики. - Вот так-то лучше, а то я уже начала думать, что ты совсем стал ледышкой, - прошептала супруга, обрадовавшись его реакции. Любовь, поддержка и желание вернуть ему силы – всё переплелось в её тоне. Сколько уже лет прошло? Их путь казался бесконечным, но они всё ещё не могли насытиться друг другом. В такие моменты, когда её руки нежно касались его, он словно возвращался в прошлое, в те дни, когда счастье казалось простым и вечным, особенно после всего, что они пережили. Однако теперь же это ощущение ускользало, как песок сквозь пальцы. Ладони Ризы плавно заскользили по ключицам и сильнее надавили на усталые плечи, постепенно разминая их. Напряжение начало медленно отступать, и она наклонилась ещё ближе, а её волосы снова коснулись его лица. И его пальцы сами собой запутались в них, не желая отпускать. Внезапно охватило желание открыться ей и рассказать, какие жуткие мысли иногда посещали его, терзая множество дней и ночей, и слова уже почти вырвались наружу, сорвавшись с губ, но он вовремя остановился, привычно загнав их обратно в себя. Вместо них слетел только тихий стон её имени, едва слышный и звучащий больше как молитва ишварских монахов, чем как обращение. И в этот момент тишина рухнула. Сверху раздался резкий грохот, и лёгкое, только что окутывающее их умиротворение, исчезло, сведя вместе с собой всё подступающее возбуждение на нет. Дробный стук барабанов прокатился по дому, насмехаясь над их жалкой попыткой найти покой. И Риза застыла. И её руки, только что так нежно касавшиеся его груди и уже расстёгивавшие ему рубашку, замерли, а затем осторожно отпрянули, словно кто-то выключил ту музыку, которую она играла на его теле. Спокойствие для них всегда было миражом. Последние лет пять в каждое мгновение, когда он позволял себе забыться, реальность врывалась в их мир и напоминала о себе с грубой настойчивостью, как и сейчас. И этот грохот, доносящийся с верхнего этажа, тоже был одним из её голосов – громкий и грубый. - Умеет он подобрать момент, - разочарованно выдохнул Рой, открывая глаза, и поднимая взгляд к потолку, туда, где их сын, судя по звукам из своей комнаты, устроил настоящий концерт. И в каждом ударе звучала скрытая насмешка. Как будто мальчишка действительно знал, когда именно лучше всего помешать. - И делает он это специально, - пробурчал мужчина, поднимая чашку кофе – горький напиток тут же обжёг губы, но Рой упрямо продолжил пить, надеясь, что это сможет потушить медленно нарастающее раздражение. Он тысячу раз пытался объяснить кухарке, что любит крепкий кофе, но та всё равно упрямо варила такой – с лёгкой кислинкой, – и спустя пару месяцев он махнул рукой, потому что теперь этот вкус стал чем-то вроде знака стабильности. - Ему надо бы научиться ставить инструменты аккуратнее, - тихо сказала Риза, глядя куда-то мимо него. – Джитта опять жаловалась, что в его комнате пыль и шум, как на складе. Наверное, Трейн снова расставил свои барабаны чёрте как, и теперь горничная спотыкалась о них и отодвигала стойки, чтобы убраться, а мальчишка потом ворчал, что его вещи трогают без разрешения. - Пусть не жалуется – она за свою работу хорошие деньги получает, - отозвался Рой, обхватив чашку ладонями. – А Ринс сегодня как? – заметив, как вздрогнула супруга, поднявшись, чтобы поправить тонкую штору. - Спала почти весь день, - устало произнесла она. – Зиверс сказал, что это нормально – осень ведь начинается и… Её снова прервал грохот – на этот раз такой звонкий, будто на пол упало что-то металлическое. - И ты это считаешь нормальным? – сухо спросил Мустанг. - Да брось ты, мальчик ищет звук и развлекается, - спокойно отозвалась Риза, и её голос прозвучал неожиданно мягко, как будто она заранее готовилась унять бурю. – Оставь его. Твоего внимания сейчас хочу я, – и её взгляд вспыхнул, отражая свет торшера. Этот огонь прожигал Роя насквозь, отзываясь жаром в его собственной груди. – Так что сосредоточься на мне, господин Мустанг. Она снова склонилась к нему. Тёплые пальцы скользнули вверх по его галстуку, и Риза медленно потянула ткань, затягивая чуть туже на шее, словно подначивая его. Он дёрнулся, прежде чем она успела затянуть галстук ещё сильнее, и притянул к себе так резко, что Риза охнула. - Уж не пытаешься ли ты меня придушить? – пробормотал он, крепко удерживая её, и слова прозвучали хрипло, как будто вместо них из горла вырвался рык. - Вполне может быть, - с вызовом ответила она, и её губы изогнулись в усмешке, от которой по телу пробежала дрожь. Его руки скользнули вверх по её спине, ощущая тепло её тела сквозь тонкую ткань футболки. Он провёл пальцами по старым шрамам – медленно и жадно. Он знал все эти шрамы наизусть, знал каждую неровность её кожи, как карту, по которой мог бы идти с закрытыми глазами. И её тело дрогнуло, едва заметно отозвавшись на его прикосновения. Риза оказалась у него на бёдрах, прижавшись к нему всем телом. И всё, что он чувствовал сейчас, было слишком сильным: не злость, не боль, а ненасытное желание – к ней, к её прикосновениям, к этому живому теплу. Их взгляды снова встретились, и на секунду всё вокруг застыло – только глухое биение его сердца и её прерывистое дыхание существовали в этот момент. - Что ж… хорошо, иди сюда, - выдохнул он, прежде чем поцеловать её. Её губы были нежными, как шёлк, а их вкус опьянял, как отличное вино. И Рой жадно пил её дыхание, словно утопающий, что из последних сил хватается за воздух перед погружением в кромешную тьму. И пальцы сильнее сжали её талию, ощущая, как она податливо отвечала на его движения. Риза прерывисто вздохнула, и её руки скользнули под лацканы его пиджака. Она дёрнула ткань с плеч, срывая последний барьер между ними, и требовательно прикусила его нижнюю губу, от чего он вздрогнул, а затем, издав почти звериный рык, притянул её ещё ближе. - Риза… - хрипло прошептал он, срываясь, но отступать уже не собирался. На контроль уже не хватало сил, потому что все страхи и боли сразу исчезли, уступив место чему-то простому и живому. Но даже эта иллюзия не могла продлиться так долго, как он хотел. И он знал это. В последние годы, каждый раз, когда он позволял себе почувствовать настоящие эмоции, вырывающиеся наружу, реальность сразу находила любой способ вмешаться. Каждый чёртов раз, она возвращалась и накрывала его, как морская волна – тяжёлая, холодная, неотвратимая. Каждый. Ёбанный. Раз. Ритмичный стук сверху внезапно стал резче – снова врываясь в их мир, в этот раз окончательно разбивая его на осколки, – и громче. Звук накатывал волнами, и каждая следующая казалась сильнее предыдущей. Риза вздрогнула, и, найдя в себе силы, отстранилась от него, одёргивая и поправляя футболку. Движение выглядело нервным и лишённым обычной плавности. И Рой, тоже очнувшись, нахмурился, не в силах больше игнорировать этот шум. Тепло её прикосновений ускользнуло, уступая место знакомому холоду реальности: той самой, которую он старательно отодвигал на второй план, но она возвращалась с грохотом, как этот проклятый барабанный ритм сверху, дробивший не только тишину, но и его терпение. - Чёрт побери, - прошипел Рой сквозь зубы. Отстранившись, он откинулся обратно на спинку кресла, закрыв глаза. Его дыхание сбилось, как у загнанного зверя, а сердце заколотилось тяжело и глухо. Стук был в висках, был в груди, был в ушах – это всё смешалось в один сплошной звук, от которого невозможно было укрыться. Казалось, что весь дом превратился в барабан. К стуку добавился новый шум – какой-то скрежет в коридоре, рвущий нервы подобно старой ржавой струне. Рой зажмурился, чувствуя, как тяжесть нарастает где-то в основании черепа. Рядом Риза потёрла шею, тоже пытаясь вернуть себе спокойствие после неудачной близости: её губы чуть припухли, а дыхание прерывисто вырывалось наружу, как у хищной птицы, захваченной врасплох. И в дверях появилась Ринслет. Её шаги были лёгкими, но каждый сопровождался этим неприятным скрежетом: девочка тащила за собой медицинский штатив, слишком тяжёлым для её худых рук. Она улыбалась, но эта улыбка была настолько хрупкой, что Рой сразу понял: даже она требовала куда больших усилий, чем вообще могло быть. Джитта недавно снова сменила простыни и одежду в её комнате мимо графика – после процедур ткань иногда пропитывалась вонючим лекарством или кровью. Девочка всегда извинялась за это, словно чувствовала себя виноватой перед людьми, что приходят к ним в дом лишь убирать последствия болезни за их же деньги. - Папа пришёл! – радостно воскликнула она, помахав свободной рукой, словно не замечая напряжения в комнате. Её голос звенел, как колокольчик, но в нём тоже чувствовалась едва уловимая нотка усталости. Её узкие плечи прогибались под весом штатива, вызывая у Роя болезненную резь в груди, словно кто-то вонзил туда нож. Он встал и сделал шаг навстречу. Улыбка дочери – редкая и оттого такая драгоценная – была подарком, за который он уже был готов отдать всё. Но каждый раз, когда он смотрел на её хрупкое тело и на жилки, проступающие под бледной кожей, он чувствовал, как внутри что-то разрывается. Его девочка была слишком слабой, и одного сильного порыва ветра хватило бы, чтобы сбить её с ног. Вот это и была та самая несправедливая и беспощадная реальность, вгрызающаяся в него своими цепкими зубами. Та самая реальность, которая не отпускала ни его, ни Ризу, ни их детей уже более пяти лет. И от неё невозможно было спрятаться. - Между прочим, Зиверс сегодня сказал, что я выросла на полсантиметра за лето, - гордо заявила Ринслет, вздёрнув подбородок. Её чёрные глаза заблестели – она явно гордилась этим новым достижением. В её голосе часто слышался аэружский акцент, которого от неё пытался добиться домашний преподаватель, и это придавало ему лёгкое музыкальное звучание. - Что, правда? – Рой опустился на одно колено и, щёлкнув её по лбу, улыбнулся. – Да ты же у нас теперь настоящий гигант, Ринс. Девочка рассмеялась, но этот смех был коротким, напоминая больше вспышку молнии в шторм. Ринслет старалась показать, что с ней всё в порядке, что она у них сильная, но весь этот её показной оптимизм был только ширмой. И Рой это знал и видел. И чувствовал: за этим показным оптимизмом скрывалась постоянная усталость, слишком большая для такого маленького ребёнка. Иногда она тихо спрашивала у Ризы, не стоит ли всё-таки найти преподавателя синского – это могло бы помочь ей не чувствовать себя отрезанной от мира, - но разговоры всегда заканчивались одинаково – «потом, Ринс», – и это «потом» растягивалось до бесконечности. Грохот барабанов сверху усилился, и каждый удар по вискам, продолжая крушить остатки его терпения. Нервный тик дёрнул уголок глаза. Для него этот звук был не просто шумом – это была очередная трещина, ещё одно болезненное напоминание о том, что они все распадались на части, пока непослушный мальчишка вовсю веселился. Ринслет прикусила губу, подняв взгляд к потолку, и её худые плечи дрогнули. Похоже, не одного Роя раздражало развлечение их старшего мальчика, и этот концерт уже был для всех невыносимым. До этого барабаны стояли в гараже – садовник даже шутил, что из-за них земля под клумбами дрожит, – и их грохот не проникал в дом, но теперь они гремели над головой уже пару недель. Что случилось с Трейном? Может, поругался с друзьями и поэтому решил вывести всех из себя? - Так, ладно, я сейчас, – сказал Рой, отпуская дочь, и её пальчики медленно соскользнули с его руки, как будто она пыталась удержать его ещё хоть на миг. Его взгляд скользнул по потолку, туда, где грохот становился всё громче, и он поднялся с колен. Лицо стало напряжённым, словно вместо очередной семейной сцены на втором этаже его ожидала какая-то угроза. - Слушай, Рой… - в голосе Ризы прозвучала мольба, а её пальцы крепко вцепились в рукав его пиджака. В последнее время она постоянно старалась удержать его, словно чувствуя, что он на грани. Должно быть, теперь она боялась, что он сорвётся на Трейне – такое уже было однажды, когда он чуть не сломал пареньку руку, и Рой ненавидел себя за это, – потому что с каждым днём он всё ближе подходил к этой опасной черте. - Я просто поговорю, - отрезал он и мягко отстранил её руку, проскользнув мимо неё в коридор. Каждый шаг вверх по лестнице казался тяжёлым. Он не просто поднимался на второй этаж к комнате своего непослушного сына – ощущение было, будто он поднимался на эшафот, готовясь к казни. А ступени скрипели под его весом, словно протестуя приговору. Ритмичные удары барабанов били по вискам, вызывая раздражение, которое уже превращалось в тупую, глухую боль. Рой постучал в дверь комнаты мальчишки, но ответа не последовало. Только тот же ритм – оглушительный и равнодушный, отгораживающий его старшего ребёнка от остального мира. Всё было как всегда: Трейн бежал от своих проблем, с головой зарываясь в собственный мир, где громкий звук мог заглушить любые его беспокойные – и странные – мысли – уже непозволительная роскошь для взрослого человека. Когда-то мальчик с тем же упорством пытался выучить драхмийский – год занимался, мучился с орфографией и сдался, отдав себя музыке. Теперь все его «уроки» сводились к стукам по барабанам, а учебники по языкам валялись в шкафу напоминанием о чьих-то несбывшихся ожиданиях. И если он и вспоминал какое-то иностранное слово, то только в раздражении, когда ошибался в ритме. Рой толкнул дверь. В комнате стояла невыносимая духота. Запах пота смешался с запахом натёртого пластика новой барабанной установки – это был их с Ризой подарок на окончание школы, – и ударил в нос, сливаясь в удушливую смесь. И Трейн сидел в центре этого хаоса в одних трусах, увлечённо стуча в тарелки и совершенно не замечая ничего вокруг. Пот крупными каплями стекал по его спине, а длинные волосы спутались, прилипнув к взмокшему лицу. Когда-то этот мальчишка был гордостью Роя – сильный и упрямый, словно отражение его самого. Теперь же он видел только глухую стену перед собой, которую не могли пробить ни крики, ни упрёки. - Хватит! - резко сказал Рой, но слова даже не достигли цели и утонули в ритмичном грохоте, который всё ещё заполнял комнату. На мгновение ему безумно захотелось схватить эти проклятые барабаны и вышвырнуть их обратно в гараж к ёбаной матери. Как можно дальше от дома. Как можно дальше от них всех. Но Трейн не удостоил даже взглядом. Его руки продолжали выбивать безумный ритм – небрежно, с напускным вызовом, словно музыка для него была важнее всего на свете. Грохот барабанов напоминал дробь пулемёта в пустой комнате, и каждый удар бил в виски, заставляя внутренне содрогаться, но Рой продолжал стоять. И терпение истончалось с каждым новым ударом. - Ты, это самое, что-то рано сегодня, папаня, - с ехидством произнёс сын, не открывая глаз. В голосе скользнуло что-то хищное, будто он наслаждался своей дерзостью. Самодовольный вонючий засранец. Рой медленно выдохнул, пытаясь погасить вспыхнувший в груди гнев. Его голос – всё ещё ровный, но уже напряжённый, прозвучал натянуто: - Почему бы тебе не найти что-то потише? – Он опёрся одной рукой на дверной косяк, стараясь держать себя в руках и не показать, насколько сильно всё это достало. – Твоей сестре нужен покой. И я тоже устал, Трейн. Убери барабаны в гараж, не заворачивай всем нам кровь. Стук стих на долю секунды. Трейн шумно выдохнул через нос, но вместо ответа снова ударил по тарелке. Звук прокатился по комнате вибрацией, от которой захотелось зажать уши. - Ха, справитесь. И ты, и она, - отрезал он с едва заметной насмешкой. Эти слова резанули, как ржавый нож, и горло сдавило, будто его обхватила чья-то холодная рука. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, так что ногти врезались в кожу. Что этот ребёнок себе позволял? Зачем он так? Почему? Разве он не видит, через что они проходят? Разве он не видит, как его мать иногда по ночам сидит возле кровати Ринслет, просто лишь бы убедиться, что та всё ещё дышит? Разве не догадывается, что каждый день может стать для неё последним? Захотелось прикрикнуть. Швырнуть что-то в него. Заставить этого чёртового засранца наконец замолчать и послушать. Разорвать эту оболочку дерзости, в которой тот спрятался, и докричаться до настоящего сына, которого он любил. Раньше он легко повторял за репетиторами сложные аэружские фразы и смеялся, если ошибался в произношении, а сейчас даже говорить с ним было невозможно – он общался только с музыкой. Думал ли мальчишка, что они делали всё это ради себя? Трейн и представить себе не мог, как каждую секунду их с Ризой грыз страх за обоих детей. Он слышал смех Ринслет, но совсем не думал о том, сколько ещё она сможет смеяться. Ему явно не приходило в голову, что однажды её просто может не стать. А его мать… Она тоже с каждым днём становилась всё слабее. Они все уже были на грани, чёрт возьми! Но Рой сдержался и промолчал. Проглотил свою злость, обиду и страх, как будто это была просто горькая вода. Просто уже не осталось сил. Даже на это. - Только до ужина, Трейн, - выдохнул он, и его голос всё же прозвучал устало, почти надломлено. Он повернулся и закрыл дверь за собой, оставив Трейна одного в его собственном шумном мире, услышав лишь, как тот буркнул себе под нос: - Музыка живёт, пока звучит, папа. Когда Рой спустился обратно, на кухне теперь тоже царил хаос. Риза, нахмурив брови, шумно взбивала тесто. Делала она это так яростно, что капли белой массы летели во все стороны, пачкая светлые кухонные фасады липкими пятнами. Её движения были резкими, почти грубыми, словно она тоже пыталась сбросить напряжение, которое накопилось за день. И она даже не замечала всего этого – вся её ярость, её подавленные эмоции выливались в это безумное взбивание. Ринслет сидела за столом, активно жестикулируя худыми руками, пытаясь привлечь внимание матери. Она что-то быстро рассказывала с детским энтузиазмом, но было ясно, что её слова почти не доходили до Ризы – та погрузилась в себя, как будто пыталась скрыться в этом тесте и в этом ритмичном движении венчика. Рой сел за стол, уткнувшись в свои ладони, и слушал пересказ дочери о последней прочитанной книге, сделав заинтересованный вид. - И потом он признался ей, и она сказала, что всегда это знала! – сказала Ринслет с горящими глазами. Её голос звенел от радости, которой им всем давно не хватало. – Представляешь? Она всё это время ждала, пока он сам решится! Рой честно пытался сосредоточиться на её словах, кивая и делая вид, что правда слушает. Учитель литературы недавно принёс ей этот роман – новый, купленный в Аэруго, - и теперь девочка перечитывала его, проговаривая красивые иностранные фразы с едва заметным акцентом. Её преподаватели всё ещё приходили к ним домой, когда у неё было хорошее самочувствие для учёбы. В её глазах отражалась жизнь, которой он боялся больше всего: она говорила о любви, о романтическом герое, и, возможно, даже сама мечтала о чём-то большем, о том будущем, которого, скорее всего, у неё даже не будет. Каждый раз эта мысль пробивала насквозь, подобно тому гомункулу, когда-то вспоровшему его бок. Он видел перед собой не просто одиннадцатилетнюю девочку, а маленькое хрупкое создание с белой, как фарфор, кожей и усталыми глазами, которые всё равно светились жизнью, вопреки всему. И всё это делало боль ещё острее. Сколько времени у неё осталось? Год? Полгода? Может, меньше? И что тогда? Как Риза справится, когда её больше не будет с ними? Как он сам будет жить? Она не должна быть такой, чёрт побери. Она должна быть крепкой, должна быть здоровой, должна бегать по двору, смеяться над шутками Джитты, когда та развешивает бельё в саду, а не сидеть здесь с этими книгами, которые стали для неё единственным миром и который в один миг она даже не успеет дочитать. Почему она говорит о будущем, когда его, возможно, у неё даже нет? Как долго она ещё сможет вот так сидеть здесь, за этим столом, махать ногами в воздухе, говорить о книгах и смеяться? Звон металла прервал тревожные мысли. Нож громко упал на столешницу. Риза резко нагнулась, чтобы поднять его, но её плечи слишком сильно напряглись, а руки дрожали. Её движения были резкими и лишёнными привычной аккуратности, словно она боялась, что остановка заставит выплеснуться слёзы. Она схватила из овощной корзинки лук и начала его резать с такой силой, что нож с хрустом проходил сквозь его плоть, оставляя тонкие, почти прозрачные дольки. Снова и снова. И Рой молча наблюдал за этим. Он видел, как её ресницы уже слиплись от слёз, как капли дрожат на краю её век, готовые вот-вот сорваться, но она продолжала резать и избегала его взгляда, словно готовка могла спасти её от той бури, что вот-вот была готова обрушиться на них. Она всё чаще бралась за плиту сама, словно надеясь, что если занять руки, то будет не так больно. Лук для блинов. Как нелепо и грустно. И, чёрт возьми, неправильно. Почему она режет его? Почему вообще готовит сама? Это её такой способ держаться на плаву? Или попытка спрятаться от всего происходящего? Но он так и не задал ни одного вопроса вслух, и вообще не сказал ни слова. Вместо этого он только смотрел, как её губы крепко сжались, а челюсть напряжённо проступала под кожей. И в её глазах отражалось что-то одновременно отчаянное и подавленное. Слишком много боли, слишком много беспомощности, которые она пыталась спрятать за яростью своих движений. Он знал, что она тоже уже держалась из последних сил. Он не мог остановить её. Даже если и сказал бы ей всё, что крутилось у него в голове, разве ей стало бы легче от этого? Разве это что-то изменит? Он больше не знал, как ей помочь. Не знал, как остановить это отчаяние, которое рвало их обоих на части. И он ничего не мог сделать. Просто сидел здесь, как идиот, и смотрел, как она режет этот сраный лук для блинов. Как долго она сможет так продолжать? Сколько раз она сможет подавить этот крик, который он чувствовал? Рою хотелось бы подойти, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но он понимал – сейчас она оттолкнёт его. Не потому, что не хочет его тепла, а потому, что боится, что тогда вся эта боль, весь этот страх и все эти слёзы вырвутся наружу и сметут их обоих. Мустанги буквально трещали по швам. Рой знал это и чувствовал каждой клеткой своего тела. Каждый день они были на очередном раунде бесконечной, изматывающей борьбы. И эта борьба не оставляла им времени даже на то, чтобы просто остановиться и выдохнуть. Даже дом с его чистыми полами, выстиранными простынями и аккуратно сложенными контейнерами в холодильнике жил сам по себе. Без них. Всё работало, кроме них самих. Утренний поход его девочек в больницу снова не принёс ничего нового. Они всегда ждали результатов анализов, словно очередного приговора, но всё всегда оказывалось напрасным. Никого, кто мог бы выступить донором для Ринслет, так до сих пор и не нашли. И этот козёл – доктор Зиверс с его сухим и абсолютно бесстрастным голосом, – всегда произносил это так, словно сообщал прогноз погоды. Его слова всегда были холодны, и Рой ненавидел его за это. Будто тот разговаривал не о ребёнке, а о сломанной машине, которую нельзя починить. Он ненавидел весь этот чёртов мир, который ускользал из-под их пальцев. Ненавидел то, что в воздухе постоянно висела смерть, неумолимо продолжая приближаться к его семье. Мустанги теряли свою девочку. Теряли её, хотя она даже не успела увидеть этот мир по-настоящему, не вкусила его красок… Не прыгала через лужи, не срывала цветы в саду, где теперь, без садовника, всё больше проступала дикая трава, не смеялась, глядя в лицо ветру. Она даже не знала, что такое первая любовь. И вот теперь смерть снова стояла на пороге. Рой поднялся, и стул с глухим скрипом отъехал назад. Он постоял на месте ещё несколько секунд, вслушиваясь в ритмичный грохот барабанов наверху, который, казалось, всё усиливался, словно издевался над ними – громкий и злой, словно отражающий его собственные мысли. Трейн… Даже этот чёртов мальчишка вёл себя так, как будто ему всё равно. Как будто всё это – не про них. Как будто они не его семья, а просто случайные люди, с которыми он вынужден жить. И в этот момент последняя нота резко оборвалась, потонув в тишине, звуча, скорее, как вопрос. Напряжённый. Насмешливый. Рой знал, что это значит: Трейн уже понял, что отец сейчас снова поднимется, поэтому и встретил его в коридоре, плотно прикрыв дверь в свою комнату и набрасывая клетчатую рубашку на крепкие плечи, закатывая рукава. Его лицо оставалось непроницаемым. - Пойдём ужинать, - сухо бросил Рой, встретившись с ним взглядом. И Трейн ничего не сказал. Его плечи ссутулились, и он молча двинулся за отцом, торопливо поправляя волосы. И Рой снова почувствовал ту тяжесть, что будто придавливала его к полу, лишая дыхания. Он должен быть сильным. Для них. Для всех. Но, блять, как долго он ещё сможет держаться? Риза поставила на стол блюдо с мясом и овощами. Всего час назад пряный аромат вызывал волчий аппетит, а теперь от него подкатывала тошнота. И Ринслет сидела с неестественно прямой спиной, даже не прикоснувшись к столовым приборам, а на тарелке перед ней остывало пюре с куриной ножкой, от которой ещё поднимался лёгкий пар. - Я не голодна, - тихо сказала девочка, сверля тарелку взглядом, словно надеялась прожечь в ней дыру, и Риза, не говоря ни слова, лишь пододвинула к ней чашку с чаем. Они все уже давно привыкли к этим отказам, и даже Джитта уже не задавала вопросов, когда видела, что в раковине утром всё меньше грязной посуды. - А могла бы хоть попробовать, – пробурчал Трейн, плюхаясь на стул напротив с таким грохотом, что все вздрогнули, и принялся яростно расковыривать мясо вилкой. Ринслет не удостоила его ответом, только поджала губы и демонстративно отвернулась, уставившись в тёмное окно, где мерцал фонарь. - Не начинай, - предупредила тихим голосом Риза, но засранца всё равно понесло: - Это самое… я, конечно, опять очевидное скажу, но ты должна начать жрать, иначе опять свалишься! Мы что, снова будем по больнице месяцами скакать? - Заткнись, - низким голосом прервал Рой, и гробовая тишина мгновенно вернулась. Трейн только чуть повёл плечом, и его челюсть напряглась, словно собирался сказать что-то ещё в ответ, но удержался, встретив взгляд отца, и промолчал, уткнувшись в тарелку с таким видом, будто она его чем-то оскорбила. Из окна потянуло холодом, и Риза поднялась, чтобы задвинуть створку, но стекло всё равно задребезжало от ветра. Пауза затягивалась, и сын, явно не в силах выносить это молчание, отодвинулся от стола и привстал. - Можно я закончу позже? – спросил он, всем видом показывая, что ждёт лишь формального кивка. - Нет, - коротко отрезал Мустанг, и мальчишка замер на месте, скорчившись от обиды, и неохотно опустился обратно на стул. Ринслет тихо кашлянула, но это прозвучало неестественно громко. Риза беззвучно вздохнула и потянулась через стол, чтобы убрать с щеки дочери выбившуюся прядь волос. И сделала она это так нежно и устало, что у Роя сжалось сердце. - Идите, - тихо разрешила она, проигнорировав приказ мужа – Рой посмотрел на неё, но спорить не стал, – и Трейн, молча кивнув, вылетел из кухни, не оглядываясь. Девочка поднялась следом, коротко поблагодарив на аэружском, не поднимая глаз, и вышла, аккуратно придерживая рукой штатив. Дверь за ней беззвучно закрылась, оставив в кухне только давящее молчание и двух уставших взрослых, сидящих друг напротив друга, раздавленных тяжестью, которую не могли сбросить.