Донор

Он нависал над ней, дразня своей неторопливостью и смакуя момент, подобно хищнику, играющему со своей жертвой, наслаждаясь предвкушением финального рывка. И каждое его движение было намеренно медленным, как размытые мазки художника, создающего картину из хаоса. Когда-то он точно так же пытался повторить ритм, отбивая такт на уроках музыки – тех самых, куда решил перебежать после неудачного года с драхмийским языком, когда он, в итоге, понял, что барабаны привлекают его куда больше унылой грамматики. Теперь он просто отбивал другой ритм, не нужный никому, кроме неё и самого момента – своим телом и дыханием. Он чувствовал, как её тело подрагивало под ним, отзываясь на каждое прикосновение и на каждую паузу, словно её нервы были оголёнными проводами, готовыми искрить от малейшего толчка. Рыжие волосы разметались по подушке, вспыхивая под тусклым светом, словно языки пламени, раздуваемого невидимым ветром. Картина перед ним была красивой и даже безупречной, но он воспринимал её только кожей, а не душой. Её красота завораживала, как витражное стекло, но не пленяла. Губы девушки, чуть приоткрытые и припухшие от его поцелуев, звали его, просили и одновременно требовали продолжения. В них читалась жажда, которую он использовал как инструмент, чтобы разжечь её огонь ещё сильнее. Медленно наклоняясь, он снова и снова гасил её ожидания поцелуем, лишь для того, чтобы дать ей почувствовать вспышку ещё острее в следующий момент. Она изгибалась под ним, как пламя свечи, которое он тщательно контролировал, то намеренно раздувая своими неторопливыми движениями, то, наоборот, пытался затушить, сдерживая ритм. Ногти оставляли на его плечах едва заметные тонкие полосы, как записки её нетерпения, оставленные на его коже. Её руки, сильные и требовательные, вдруг резко потянули его за длинные волосы, наматывая их на кулак с такой силой, что он невольно склонил голову. Боль была резкой и яркой, но совсем не отталкивающей. Напротив, она пробуждала внутри него что-то дикое, что-то первобытное. Он не сдержал протяжный низкий стон, который, казалось, только больше её подогрел. Теперь мир вокруг сужался до одной точки – до её тела под ним, горячего и трепещущего, и до её пальцев, которые тянули его волосы, словно это был единственный способ удержать их обоих на плаву в этом бушующем океане. Контроль. Полный контроль. Он чувствовал, что полностью владеет ею – каждой её эмоцией, каждым её вздохом, каждой вспышкой её желания, захлёстывающей её тело. Этот контроль был опьяняющим и сладким, как вино, но под этим ощущением лежало что-то иное, что-то, чего он не хотел никогда признавать. И это дурацкое чувство тлело где-то глубоко внутри него, периодически нашёптывая в голове что-то едва слышное. Она уже теряет себя. Это всё слишком просто. Зачем ты постоянно так затягиваешь? Кому и что ты всё пытаешься доказать, милый, глупый мальчик? Его челюсти напряглись, и он стиснул зубы, стараясь не обращать внимания на этот внутренний голос, но он всё равно пробивался сквозь его мысли, как тонущий, цепляющийся за последнюю соломинку. - Маэс… - прошептала она, и каждая буква звенела в ушах раскатом грома. Имя, которое она произнесла, было чужим, но он привык к нему. Оно стало удобной маской, за которой можно было прятаться, когда нельзя было быть самим собой. Все эти «бабочки-однодневки», как он сам их называл и которых вычёркивал из жизни, получая желаемое после нескольких недель ухаживаний, знали только некоего Маэса Хоукая – очаровательного, уверенного и слегка загадочного, – и искусно выдуманного и тщательно созданного из отдельных кусочков собственного характера. Это был не Трейн Мустанг, не наследник слишком громкого имени, не сын президента страны. Маэс был его защитой и барьером, который позволял ему оставаться в безопасности и оберегать свою семью от лишних поводов для сплетен и скандалов. Но кто бы поверил, что тот самый парень, которого с детства учили держать спину прямо и не забывать титулы всяких важных хуёв бумажных даже за завтраком, встречается с девчонками под чужим именем и снимает отели на отшибе ради коротких удовольствий? Он провёл ладонью по изгибам её талии, ощущая под пальцами мягкость и нежность кожи. Её тело подрагивало под его прикосновениями, словно струна, настроенная на одну единственную ноту, а дыхание становилось всё более рваным, как будто каждый вздох давался ей с трудом. Она горела, и он ловил этот огонь, искусно направляя его, подобно дирижёру оркестра. Его пальцы скользнули ниже, туда, где её реакция стала почти молниеносной, и мир вокруг вспыхнул новой волной тепла. Она засмеялась – коротко и прерывисто, словно не могла справиться с этим каскадом эмоций. Её смех звенел, как капли воды, падающие на стекло, ломая тишину. Но эта мелодия тут же сменилась тихим стоном, когда он продолжил двигаться, нарочито медленно и с насмешливой улыбкой, которую она, казалось, ненавидела и жаждала одновременно. Он знал, что её терпение на исходе. Её пальцы снова дёрнули его волосы, сильнее, чем раньше, будто она пыталась вытянуть из него больше, чем он готов был отдать. Сильнее. Быстрее. Глубже. Но Трейн лишь приподнял бровь, улыбаясь ещё шире, и поддался только на мгновение, делая вид, что уступает ей, но тут же снова замедлился, наслаждаясь её отчаянной реакцией. Снова играешь? Как мило. Отъебись! Голос в голове нашёптывал с той же нарочитой невозмутимостью, которая раздражала его сильнее, чем требовательность девчонки. Оно не затыкалось никогда, даже в такие моменты, но за долгие годы Трейн научился игнорировать это – сейчас оно было подобно слабому порыву ветра, скользящему по лицу и исчезающему в никуда. Он не мог позволить этому голосу разрушить момент. Её тело сразу же выгнулось навстречу, будто она ждала именного этого момента, как удара молнии вслед за громом. Каждая мышца откликалась на его движения. - Ещё, - выдохнула она жадно и почти умоляюще. Он чувствовал, как её дыхание становится всё более рваным, будто с каждым его движением она плавилась и теряла контроль над собой, растворяясь в этом моменте. Её тело отзывалось на каждую паузу, на каждый плавный толчок. Девчонка горела. Не просто от желания, а от внутреннего огня, который он раздувал каждым прикосновением, при этом, даже не удосужившись запомнить её имя за те две долгие недели, что ухаживал за ней, пытаясь добиться приглашения в трусики. Какая ирония! Она ведь хочет большего, а ты сам просто считаешь минуты до финала. Трейн знал, что голос был прав. Это всегда было так. Он знал это в ту же секунду, как заказал этот грёбанный номер, заплатил за ненужную роскошь с шёлковыми простынями, вином и дорогими фруктами, и только ради того, чтобы исполнить очередной тщательно спланированный сценарий и пополнить свою коллекцию одноразовых побед. Он делал это снова и снова, следуя одному и тому же алгоритму. И, возможно, именно поэтому это больше не приносило ему удовольствия. Её кожа была горячей, словно сама осень напитала её последними лучами греющего солнца, и она отзывалась на каждое его прикосновение, как инструмент в руках мастера. Пальцы, тянущие его волосы, не знали жалости, но и сам Трейн не искал пощады и нежности. Её хватка была сильной, как и подобает настоящей спортсменке, но не властной. Она хотела вести, но терялась между порывами страсти и слабостью перед его спокойствием, не зная, что делать с этим контролем, когда он не сопротивлялся. Когда она сдавленно вскрикнула, Трейн не выдержал и склонился ближе, проводя губами вдоль её шеи, ловя её запах – лёгкий, с едва уловимой сладостью духов, переплетённый с солью её пота. Это заставляло забыть обо всём. Её рывки, её жадные и рваные вдохи уже не оставляли сомнений о том, что она уже на краю. - Карин, - прошептал он, удивляясь, что всё-таки сумел вспомнить её имя, и ведя языком вдоль линии её ключицы, оставив мокрый след. Её тело снова тут же отозвалось новой волной дрожи, как будто прикосновение пустило по ней волну, заставляя мышцы напрягаться в ответ. Она зажмурилась, закусив губу, словно это было единственным способом удержать себя от того, чтобы не сорваться с края пропасти. Он видел эту борьбу, видел, как она разрывается между желанием отдаться полностью и жалкой попыткой сохранить последние крохи контроля. Руки скользнули к её бёдрам, сжимая их крепче. Кожа под пальцами была напряжённой и горячей, словно под её поверхность текла лава, готовая прорваться наружу. - Ты издеваешься? – простонала она голосом, полным того огня, который он разжёг. И Трейн улыбнулся, встречая её взгляд. Зелёные глаза затягивали в своё бездонное болото и смотрели на него с такой яростью и страстью, что казалось, они могли испепелить. Но он уже давно перестал бояться таких вещей, зная, что существует сила куда страшнее – сила, которую он носил внутри, пряча под многослойной бронёй насмешек и контроля. - Очень может быть, - ответил он, снова замедляя движения и наслаждаясь её реакцией. Её пальцы опять резко дёрнули его волосы, вызывая волны жара, которые разливались по телу. – И что ты собираешься с этим делать? – добавил Трейн с усмешкой, вызывая новую вспышку огня в её глазах. - Увидишь, - прошептала она низким, почти рычащим голосом, и, прежде чем он успел добавить что-либо, опрокинулась вперёд, обвивая его ногами, плотно прижимая к себе с такой силой, что ему оставалось только подчиниться. Она взяла ритм в свои руки, двигаясь с требовательностью и настойчивостью. Теперь она задавала темп, а он просто следовал за ней. Каждый её рывок и каждое движение только усиливали его пульс, впервые за вечер заставляя его утратить иллюзию полного контроля над ситуацией. Её дыхание сливалось с его, становясь единым звуком, как ритм двух инструментов в одном оркестре. Её взгляд был диким, горящим и полным решимости взять с этого момента всё, словно девчонка предчувствовала исход, словно знала, что потеряет его сразу после этого, и это кольнуло его глубже, чем он хотел принять. Ты теряешь контроль. Это… любопытно даже. Трейн проигнорировал этот укол, отстранив ненужные мысли, которые могли разрушить момент. Когда они достигли финала, Карин выгнулась под ним, и её тело задрожало натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Трейн следил за этим без торжества и удовольствия. Он устал, и ему было скучно. И вот тогда наступила тишина. Полная и долгожданная, как последний аккорд в давно затянувшейся мелодии. Девчонка раскинулась на шёлковых простынях, и её рыжие волосы разметались угасающим пожаром, оставляя после себя лишь лёгкое послевкусие и слабое тепло. Она закрыла глаза, и её дыхание постепенно выравнивалось, а на губах заиграла довольная и чуть ленивая улыбка. Трейн, опираясь на локоть, молча смотрел на неё. Обычно эта девчонка была слишком шумной и трещала без умолку – её бесконечный поток словесного поноса был полон энергии и уверенности, порой раздражая его так, что хотелось схватить её за горло и навсегда заткнуть ей рот. Её смех, её резкие замечания и её привычка всё комментировать – всё это обычно выворачивало его терпение наизнанку, но сейчас она была безмолвна, и этот момент тишины был почти совершенен. И всё шло идеально по его плану. Он протянул руку к вазе с фруктами, стоящей на тумбочке, и взял спелый персик. Его гладкая, упругая поверхность напоминала форму её задницы, и он чуть заметно усмехнулся, не сдержав себя. Его форма и мягкость почти гипнотизировали. Чёрт, это было даже слишком похоже. Он провёл пальцем по линии, разделяющей половинки фрукта, прежде чем откусить. Сладкий сок стёк по подбородку, но он не торопился вытирать его. Идеальный финал для очередного спектакля. Трейн хотел бы отбросить эту мысль, полную издёвки, но она прочно засела в сознании, как заноза. Потому что была это правда: каждый его шаг здесь был заранее запланирован до мелочей, каждое слово было тщательно взвешено, каждая пауза была отрепетирована. Отношения с Карин действительно были спектаклем, не более того. - Что ты делаешь? – устало спросила Карин, приподнявшись на локтях. Её глаза лениво следили за ним, и в них всё ещё оставался тот безумный отблеск, который он заметил в первый вечер их встречи, когда проходил мимо спортивного поля одного из университетов. Именно это блеск тогда и показался интересным и стоящим игры. Теперь этот блеск был раздражающим, словно она видела его насквозь, а Трейн терпеть этого не мог. - Ем, - просто отозвался он, не отводя взгляда, намеренно демонстрируя, как откусывает ещё кусок. - Ты сейчас ведёшь себя, как придурок, - она хмыкнула, но её усмешка тут же начала медленно угасать, словно её интуиция, наконец, уловила что-то неправильное в его поведении. Она нахмурилась, прикусив нижнюю губу. - Я думал, что всё будет… проще, - небрежно бросил он, склонив голову чуть набок. Ему нравилось наблюдать, как её лицо медленно меняется, как её уверенность начинает колебаться. Это чем-то напоминало крушение тщательно возведённого карточного домика. Её улыбка окончательно исчезла, словно её смахнули ладонью. Она выпрямилась, сразу сжав губы в тонкую линию, а в зелёных глазах появилась странная смесь настороженности и обиды, придавая взгляду неестественную глубину. - Что ты имеешь в виду, Маэс? – пальцы, которое ещё минут пять назад тянули его волосы, теперь дрожали, медленно сжимаясь в кулаки. Он сделал паузу, давая себе секунду, чтобы специально растянуть момент, и прожёвывал очередной кусок персика. Вкус был сладким, но имел лёгкую кислинку. Трейн медленно вытер липкие пальцы о простыню, старательно не замечая, как её взгляд становится всё жёстче. Это был немного не тот вопрос, на который он хотел отвечать. Потому что всё было решено задолго до этого момента, ещё когда он отдавал на ресепшене свои карманные деньги за этот недешёвый номер просто ради того, чтобы трахнуть очередную дешёвку. Вот оно. Начинается. Ты снова разыгрываешь сцену. - Это самое… это был замечательный вечер, Карин, - сказал он наконец. Голос прозвучал пусто, словно принадлежал кому-то другому. – Мы оба получили то, что хотели. Разве не так? Её лицо напряглось, заострив черты. Она уже не выглядела той взбалмошной девчонкой с блестящими глазами, какой была несколько минут назад. Теперь в ней было что-то иное – что-то такое колючее, ломающее привычную игру. - Ты сейчас издеваешься надо мной, да? – её голос сорвался, и в нём зазвучало что-то отчаянное. - Зачем мне это? – он пожал плечами, поднимаясь с кровати, стараясь не встречаться с ней взглядом. Его голос всё так же оставался спокойным и равнодушным. – Давай будем честны, детка. Это была лишь игра, и мы оба знали правила. Зелёные глаза вспыхнули яростью, и Карин взорвалась. Рыжие волосы метнулись за плечи, как пламя, подкормленное свежим воздухом, когда она резко подскочила, не утруждая себя прикрыться одеялом, как обычно делали другие оскорблённые девчонки, и её движения были быстрыми, как у разъярённой пантеры. - Ты… ты даже не запомнил моего имени, да? Он не ответил, сосредоточенно застёгивая молнию на своих обтягивающих кожаных штанах. Он смотрел вниз, избегая её глаз, не желая видеть, как в них загорается обида. Конечно, он не помнил её имени. Он никогда и не запоминал имён. Зачем? Ему вообще никогда не были нужны эти имена, потому что ничего для него не значили. - Да ты просто мудак, Маэс! – крикнула она, хватая подушку. Мудак? Ну, может быть, он и мудак. Но он хотя бы не врал себе, как все эти потаскушки, которые сразу же замечали, что у него есть деньги, мгновенно обращая внимание на вещички, надетые на него. Её бросок был идеальным и метким, как и полагалось спортсменке, привыкшей обращаться с мячом, но Трейн, даже не думая, мгновенно почувствовал и поймал подушку одной рукой. Лениво и презрительно. Он на миг задержал взгляд на Карин – её лицо пылало, волосы разметались, а зелёные глаза метали молнии. Её гневный образ выглядел бы даже впечатляюще, если бы в нём не было чего-то до ужаса предсказуемого. Он отбросил подушку обратно на кровать, даже не глядя. Спокойствие, с которым он это сделал, видимо, только подливало масла в огонь её ярости. - Ты знаешь, где выход – проваливай! – Карин-или-как-её-там всё орала, вскинув руки, как будто уже собиралась вытолкнуть его из номера собственноручно. Трейн наклонился, поднял с пола кожаную куртку и небрежно накинул её на плечи. Он не спешил её застёгивать, наслаждаясь бессильной злостью девчонки. - Да как скажешь, детка, - бросил он напоследок с безмятежной усмешкой и, чуть повернув голову, задержал на ней прощальный взгляд. Дверь захлопнулась за ним с глухим щелчком, оставив визжащую истеричку в одиночестве. На улице уже стемнело, и вечерний воздух был прохладным, щекочущим кожу, смывая с него остатки чужого запаха. Ты снова сбежал. Ничего нового. Как будто это что-то плохое. Пусть вообще скажет спасибо за то, что он здоров и чист и не подарил ей на прощание венерический букет, какой мог бы ей оставить тот студентик-алкаш, за которым она долго бегала. Трейн прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Всё прошло идеально. Или, по крайней мере, так, как он планировал. Да и не он сбежал. Его ведь выгнали, верно? Трейн зашагал по пустынной улице, освещённой редкими фонарями, лампы которых дрожали то ли от холода, то ли просто доживали свои последние дни, готовясь вот-вот погаснуть. Воздух был свежим, с лёгким запахом влажного асфальта и ночной сырости. Небо над головой казалось бесконечно чёрным, разбавленным лишь несколькими тусклыми звёздами. Он сунул руки в карманы куртки, погладив пальцами шершавую текстуру ткани, и пнул случайный камешек тяжёлым ботинком, отправив его в короткий и бессмысленный полёт. Камень глухо шлёпнулся о край бордюра. На остановке трамвая стояла тишина, нарушаемая только отдалённым скрежетом колёс. Последний трамвай крался в темноте, остановившись перед парнем, и, лязгнув дверьми, пригласил его внутрь. Трейн зашёл, не глядя на немногочисленных пассажиров – полусонных, с пустыми взглядами и погружённых в свои заботы. Он прошёл в конец салона и плюхнулся на место у окна. За стеклом проплывали редкие огни города, растворяясь в ночи, подобно брошенным и пустым обещаниям, которых никто, в принципе, и не собирался выполнять, что бы там не навыдумывали всякие дурочки. Трамвай двигался плавно, унося его на окраины города. Старый район постепенно сменялся новым, где здания казались чуждыми и неуместными среди ещё не освоенных пустырей. Огни фонарей здесь горели ещё тусклее, а дороги становились шире. Элисия Хьюз жила теперь где-то там, в этом почти пустом районе. И она всегда пускала его ночевать, когда он бросал очередную подружку, и никогда ничего не спрашивала лишнего, даже если он заявлялся на пороге среди ночи. Просто вставала, потягиваясь, прикрывая зевок рукой, и, шаркая тапками, шла стелить ему постель на диване в своей новой небольшой квартирке, купленной ей его отцом, а он тем временем раздевался в коридоре, разбрасывая вещи как попало, словно был у себя дома. Она была единственной, кто не воспринимал его через фамилию. Все остальные обычно видели в нём «сына Мустанга» - отцовскую тень, словно он и правда был приложением к президенту. Даже учителя в школах вечно ожидали от него чего-то – отличных оценок, безупречной дикции, лоска, уверенности и ещё какого-нибудь пижонского говна. А Элисия просто видела мальчишку, и с ней было легко. Элисия была в его жизни с самого начала, и он даже не знал, какой была бы его жизнь без неё. Грейсия привезла её в больницу в тот же день, когда он появился на свет. И ему потом рассказывали, как Лис, которой тогда уже исполнилось шесть, с нескрываемым восторгом смотрела на крошечного и отёкшего малыша, пообещав Мустангам, что станет для него лучшей старшей сестрой. Зачем ты туда едешь? Она же замучена работой. Неужели тебе нужно отобрать и её время, чтобы доказать, что ты не пустой? Трейн отвёл взгляд от дороги, глядя на своё уставшее отражение в стекле. Ему не нравилось то, что он там видел. Глаза в отражении казались глубже, чем обычно, и были тёмными и пустыми, словно за последние полгода кто-то вычистил из них все оттенки жизни, оставив только сухую оболочку. - Мне просто нужно место, где я смогу быть собой, - тихо сказал он, не заботясь, что кто-то мог его услышать, и закрыл глаза, откинувшись на жёсткую спинку сиденья. Ему сейчас не хотелось ни о чём думать: ни о том, от чего именно он сбежал, хотя мог бы спокойно дотерпеть до утра со своим расставанием с Карин-или-как-её-там, и ни о том, куда и зачем он ехал. Не хотелось вообще ничего анализировать и ни в чём разбираться. Хотелось просто пустоты и тишины – не той, что звучала в голове, а той, что позволяла хотя бы немного притвориться нормальным. Хьюз была для него такой тишиной. Они всегда были как брат и сестра. Она плела ему косички, напевая услышанные по радио песенки, а он читал ей стишки, выученные вместе с матерью. В её компании он чувствовал себя спокойно и безопасно. Она была для него той самой защитной стеной, за которую можно было спрятаться от хаоса, что всегда преследовал его. Иногда он думал, что если бы Лис не было – он бы, может, и научился быть правильным Мустангом. Ну, настоящим. С прямой спиной, уверенным взглядом. Но рядом с ней он позволял себе быть просто Трейном – без всей этой бесконечной игры во взрослых людей. Трамвай остановился напротив пекарни, и Трейн вышел, оставив за спиной тёплый свет салона и его редких пассажиров. Ночной воздух стал казаться ещё холоднее, пронизывая до костей, но он по-прежнему упрямился застегнуть куртку, позволяя холоду наказывать себя за что-то, что сам не мог объяснить. Вывеска пекарни мягко светилась жёлтым квадратом, и он зашёл внутрь, жадно вдыхая слегка пряный аромат, что всегда казался успокаивающим. Этот мудак Зиверс наверное сказал бы, что сладкое притупляет тревожность или ещё какую-нибудь вредную, но заумную хуйню – ты просто заедаешь пустоту в душе, парень. Или что-то в этом духе. Пожилая женщина за прилавком подняла взгляд, но, увидев уже знакомое лицо, не сказала ни слова, а только приветливо кивнула и продолжила свои дела. Взгляд скользнул по витрине, заполненной какими-то слойками, эклерами и пирожными. Ничего из этого не привлекло его внимания, но в одном из уголков он заметил стоящие коробки с различным печеньем. Их было немного, но он сразу нашёл те, которые искал – маленькие печенья с миндалём, покрытые тонкой глазурью. Хьюз их обожала. Он потянулся к одной из коробок, взяв её, и вдруг зацепился взглядом за круассаны, лежащие рядом. Они выглядели вполне себе прилично с этой своей золотистой корочкой и едва видимым блеском сливочного масла, но Элисия почему-то всегда морщила нос, стоило ему только предложить умять пару штук вместе с кофе. Трейн достал деньги, расплатился за печенье и сунул коробку в карман куртки, где она заметно выпирала и мешала, но ему было всё равно. - Доброй ночи, - сказала женщина с усталой улыбкой. И он кивнул, выйдя обратно на улицу, и запах выпечки сменился сыростью и слабым ароматом мокрых листьев. Он остановился на секунду, втянув воздух носом, словно пытаясь очистить мысли, но ощущения пустоты это не смягчило. Дом Элисии стоял в самом конце нового квартала, почти на границе с лесополосой, которую по проекту планировали переделать в парк через пару лет. Сейчас же эти места казались полуживыми, как наполовину собранная мозаика, где всё ещё оставались белые пятна. Большая часть окон в здании была тёмной, но несколько светились мягким светом ламп. Среди них была и её квартира. Она ещё не спала. Конечно, она ещё не спала. Это же Элисия. Из лесополосы раздался пьяный гогот, прерываемый громким и противным смехом. Трейн невольно замедлил шаг, прислушиваясь. Он терпеть не мог шумные компании, особенно такие – пьяные и агрессивные. Обычно подобные типы находили в нём объект для насмешек или попыток «наставления на путь истинный». Его внешний вид – длинные волосы, кожаная куртка и тёмная одежда - почему-то всегда привлекал к нему лишние проблемы. Сейчас не время для разборок. Быстро толкнув тяжёлую металлическую дверь подъезда, он прошёл внутрь, оставив позади голоса. Лестничная клетка была тёмной, но он знал этот путь наизусть. Поднимаясь по ступеням, он чувствовал, как шаги эхом разносились в тесном пространстве. Подойдя к нужной двери, Трейн замер на секунду, выравнивая дыхание, и постучал короткой последовательностью из пяти ударов. Эти звуки с различной тональностью, резонирующие по металлической поверхности двери, были их негласным паролем. Дверь распахнулась почти сразу же, как он закончил стучать. - Ты что, нечистый дух? - пробурчала Хьюз, сонно щуря на него свои зелёные глаза. Её волосы были собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Просторный свитер, который был ей явно велик, висел безобразным мешком, пряча её худощавую фигуру. Трейн сразу узнал его: этот свитер когда-то принадлежал ему, но Лис нагло стащила и так и не вернула. - Я только-только тебя вспоминала, и вот ты тут со своими загадочными шифрами! – добавила она с лёгкой усмешкой. Голос у неё был тихим, но всё равно прозвучал привычно тепло. Она лениво потянулась, прикрыв зевок, и склонила голову, изучая его взглядом. - А я, это самое, с дарами, вообще-то, - ответил он с привычной усмешкой, поднимая коробку с печеньем и помахав перед самым её лицом, прежде чем шагнуть в квартиру. Элисия подняла бровь, посмотрела на коробку, как будто оценивала её вес и качество, а затем с выражением в духе «ещё чего придумал, чучело», забрала её и скрылась на кухне. И он остался один. Трейн плюхнулся на диван, тяжело вздохнув, и первым дело скинул ботинки – тяжёлые, грязные, с потёртой от времени кожей, – а затем и носки, бросив их в угол. Пальцы на мгновение зарылись в волосах и потёрли виски. В квартире было тихо. Слишком тихо. Тишина давила на него, словно сама комната начала заполняться каким-то густым воздухом, через который невозможно было нормально дышать. Наслаждайся, ты же сам хотел тишины. Он забарабанил пальцами по подлокотнику дивана, чтобы отвлечься хоть на какой-то звук и разогнать это тягостное ощущение. Тишина для него была пыткой. Она была громче любого шума, и стоило ей затянуться, как внутри него начинало что-то ломаться, сводя с ума. К счастью, через несколько минут Элисия вернулась с чаем и вазой с пересыпанным в неё печеньем и протянула кружку Мустангу. Тот кивнул, с облегчением сделав глубокий вдох, взял чай и сделал глоток. Напиток был горячим и терпким, с едва уловимым мятным привкусом. Сама Хьюз уселась обратно за заваленный книгами стол и принялась что-то писать, зарываясь в листы бумаги. - Я думал, что, это самое, после университета бумажная рутина заканчивается, - тихо сказал он, повертев кружку в руках. Взгляд зацепился за рисунок на неё – сердечко с дебиловатой улыбочкой, будто специально созданное для того, чтобы раздражать – явно «подарочек» от её нынешнего парня. Ралоф или может быть Рудольф, Трейн точно не помнил его имени, а сама Элисия пренебрежительно называла парня Писей, вызывая кучу вопросов, которые она предпочитала оставлять без ответа. - А это у нас такое наказание, - отозвалась раздражённо Элисия, не поднимая головы, продолжая что-то писать. – Если кто-то в команде обосрался, то куратор наказывает всех. Профилактики ради. Её голос звучал устало, но был твёрдым, словно она заранее приготовилась к спору, хотя его и не было. Она явно не была в восторге от ситуации, но и жаловаться не собиралась. Терпила обыкновенная. Вполне распространённый вид, поэтому «Красной книги Аместриса» не достоин. Он наблюдал, как она продолжала быстро писать, боясь потерять ход мысли, и время от времени задумчиво постукивала ручкой по столу, разбавляя тишину бессмысленным ритмом. - Что за тема хотя бы? – спросил он, скорее от скуки, чем из настоящего интереса. Просто чтобы продолжить разговор. Из медицины его интересовал только раздел психиатрии, да и то больше для того, чтобы понимать, что с ним происходит что-то не так, а не для общего развития. А Элисия отучилась на хирурга-терапевта и теперь пахала лошадкой где-то в отделении кардиологии. - «Передозировка сосудосуживающих препаратов, как частая причина остановки сердца у детей», – Хьюз усмехнулась, наконец подняв на него усталые глаза. Судя по чернеющим кругам под ними, она явно нормально не спала вторые или третьи сутки. – Ну как, я тебя заинтересовала? - Ни капли, - качнул головой Трейн, ощущая беспокойство и раздражение, буквально льющееся из неё волнами, хотя она держалась молодцом и не показывала этого, но он всё равно видел это. Он всегда видел больше, чем видел кто-либо ещё. Почему она так нервничает? Что-то же гложет её изнутри. Он попытался сосредоточиться, углубиться, чтобы «прочитать» её. Эта странная способность, подаренная – или проклятая – его внутренним «вторым» голосом, обычно срабатывала. Он чувствовал чужие эмоции, иногда даже видел слабые вспышки мыслей, но сейчас девушка словно поставила барьер, не позволяя понять, что творится у неё внутри. Что ты прячешь, Лис? Может, она научилась закрываться? Трейн отпил ещё глоток и отвёл взгляд. Горячий чай обжигал пальцы через керамику, но он почти не замечал этого. Мята, терпкий вкус, мягкий пар, поднимающийся в воздухе, – всё это успокаивало, но лишь поверхностно. Может, это к лучшему. Голос в голове звучал мягко, почти даже нежно, но от этого становилось только хуже. Каждый раз, когда он слышал его, внутри всё напрягалось, будто это было прикосновением к чему-то глубинному, чего лучше вообще не касаться. Трейн закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на настоящем, отчаянно цепляясь за шум ручки, которой Элисия продолжала постукивать по столу, и на её неровных движениях, когда она водила по бумаге. Но голос всё равно не замолкал. Когда он был ребёнком, этот голос принадлежал чему-то другому. Бесполое белое существо с безликим лицом, которое всегда было рядом. Оно росло вместе с ним, оно было его тенью, оно было его спутником. Родители называли его «воображаемым другом», считая, что оно исчезнет, когда мальчик подрастёт. И он действительно исчез. Лет в двенадцать Трейн и в правду перестал видеть существо. Но только его голос остался. Сначала это были невинные разговоры. Простой детский лепет о школьных днях, о немногочисленных друзьях, о всяких игрушках, которые он любил. Однако с каждым годом голос становился всё настойчивее, вмешиваясь в его жизнь. И теперь бывало, что он не просто говорил – он начинал указывать и требовать. Ты помнишь это, правда? Как ты украл Ринслет из больницы? Конечно, он помнил. Ему было четырнадцать, и это случилось как раз на Новый год. Голос шептал, убеждал, что это правильно, и даже показал мальчику несколько вариантов того, что могло бы произойти, если бы он пошёл против правил и если бы выкрал Маленькую из больницы. Родители ведь сами хотели этого, но никак не решались, потому что они боялись идти против доктора Зиверса. Но голос не боялся. Голос убеждал, показывая безобидные последствия, шептал, что всё будет хорошо. И Трейн поверил и послушался. И он унёс сестру из больницы. Отец тогда отлупил его так сильно, что он не мог сидеть около недели, потому что поясница, вся задница и бёдра горели огнём, жёстко побитые армейским ремнём, оставившим на его коже кровавые полосы. Но Трейн не жалел о сделанном. Потому что в тот Новый год Ринслет была с семьёй. И голос с того случая больше не шептал – он командовал и требовал. Он хотел, чтобы Трейн снова его послушался, чтобы снова сделал то, чего требовал этот «друг». Ты оступился один раз, и теперь думаешь, что сможешь удержаться? Дурачок. Он пытался. О, как он пытался. Но голос был прав. С каждым днём становилось всё труднее. Трейн чувствовал, как он вгрызается в его разум, оставляя за собой крошечные трещины, которых становилось всё больше и больше. Существо показывало ему картины, называя их вариантами будущего. Оно шептало жуткие вещи, которые заставляли его вздрагивать, оставляя мерзкий осадок в душе. Он боялся. Боялся, что однажды проснётся не он, а этот «второй». Что существо, которое было его «другом», полностью захватит его тело и отберёт контроль. И он будет уже не собой. Особенно невыносимо стало последние полгода, словно голос решил взять его измором, показывая ночные кошмары, от которых Трейн просыпался либо с душераздирающими воплями, гася их подушкой, либо со слезами, катившимися по щекам. И кошмары не снились, только если он был измотан после долгой игры на барабанах или бессмысленного секса. Но когда он был в норме, голос возвращался, и тогда кошмары становились ещё более яркими и безжалостными. Но ты всё равно здесь, Трейн. Ты снова прячешься у Лис. А это не сработает. И ты знаешь, что это не сработает. Трейн глубоко вдохнул, открывая глаза. Чай в кружке уже остыл, а Элисия всё ещё сидела за столом, хмуро глядя в свои записи. Она ничего не заметила и даже не смотрела на него. Или… Нет, она просто сделала вид, что не заметила. Они все – вся его семья – делали вид, что с ним не происходит ничего необычного, хотя посторонние люди всегда пугались и шарахались от него. Взгляд начал блуждать по комнате, пока не наткнулся на знакомый угол, прикрытый шторами. Улыбка сама собой скользнула по лицу, когда он вспомнил, что там хранится – нечто, напоминающее о жизни, которая когда-то была немного другой. - Это самое, ты вообще помнишь, как играть на своей гитаре? – внезапно спросил он, нарушая царапающую уши тишину. Элисия подняла голову, удивлённо нахмурив брови. - А с чего вдруг ты вспомнил про гитару? – осторожно спросила она. - Ну, она всё ещё там, за шторами? Или ты давно её выкинула? – Трейн кивнул в сторону знакомого уголка, где, насколько он помнил, всегда скрывалась её электрогитара и комбоусилитель, которые подарили ей Мустанги лет на четырнадцать или пятнадцать. - Не выкинула, - Хьюз фыркнула, покачав головой. – Но и не играла на ней уже лет сто. Она там, наверное, вся пылью покрылась. - Так давай это исправим, - предложил он, усмехнувшись. – Сыграй что-нибудь. - Во-первых, уже поздно, - она нахмурилась, сложив руки на груди. – Во-вторых, у меня ещё куча работы. А в-третьих, я реально уже забыла, как держать аккорды. - Дичь, - отмахнулся Трейн, вставая с дивана и направляясь к шторам. – Аккорды ты помнишь. Это, это самое, как кататься на велосипеде – не разучишься. - Эй, Мустанг, ты не думаешь, что это немного… странно? – Элисия смотрела на него, явно пытаясь понять, что ещё за блажь его посетила. Она знала о его ненормальности, она единственная знала про его голос в голове, и теперь имела полное право списывать на него любую его дурость. - Брось, это отличная идея, Лис, - настаивал он, потянув за край штор. – Ты сама постоянно говоришь, что музыка расслабляет. И если ты не помнишь аккорды, я тебе помогу. - И как же ты собираешься мне помогать, если сам гитару не держал? – с сарказмом уточнила она, всё ещё сомневаясь. - Я буду твоим метрономом, - он обернулся, ухмыльнувшись. – Я возьму кастрюлю и металлическую миску. - Гениально, - Хьюз закатила глаза. – Просто гениально. Ты безнадёжен, Мустанг, ты в курсе? - Ага, но, это самое, поэтому ты меня и любишь, - парировал он, не переставая улыбаться. Элисия помедлила, оглянувшись на заваленный бумагами и книгами стол, словно пыталась напомнить себе о работе. У неё всегда была маленький такой момент нерешительности, когда она понимала, что снова будет делать что-то глупое. Но потом она всё равно вздыхала и сдавалась. - Ладно, но только тихо, чтобы соседи не пришли нас убивать. - Конечно, тихо, - заверил он с максимально невинной улыбкой, и Элисия только покачала головой в ответ. Она вытащила из угла электрогитару, осторожно смахнув с неё пыль, и воткнула шнур в комбоусилитель. - Надеюсь, комбик ещё работает, - пробормотала она, настраивая гитару неуверенными движениями. Трейн с готовностью рванул на кухню, вооружаясь ложками, кастрюлей и миской, и, вернувшись, плюхнулся обратно на диван. Он усмехнулся, выравнивая кастрюлю и миску перед собой, и начал стучать, задавая простой, но чёткий ритм, подобно настоящему метроному. - Давай, Хьюз, покажи класс, - подбодрил он, заглушая свою собственную тревогу звуками металла. И Элисия, вздохнув и покачав головой, взяла в руки медиатор и замерла, глядя на струны с неуверенностью. Её пальцы касались грифа, будто вспоминали, как это делать. Она сделала пробный аккорд, и усилитель выдал хриплый и какой-то скрежещущий звук, жалобно застонав. - Да не бойся, не укусит он тебя, – поддразнил Трейн с ухмылкой, не прекращая ритмично барабанить ложками по кастрюле. Элисия закатила глаза, но повторила аккорд, и на этот раз немного громче. Звук стал почище и поувереннее, а её движения стали менее скованными. - Блять, ты что, впервые держишь гитару? – он снова хмыкнул, добавив в ритм дробь. - Замолкни, Трейн, - бросила она, кусая губу, но в уголках её рта появилось пока ещё жалкое подобие улыбки. Игра стала быстрее. Элисия сменила темп, её пальцы стали двигаться всё увереннее, и звук заполнил всю квартиру. Усилитель теперь почти кричал, но это только добавляло драйва и свободы. Парень, увлечённый её игрой, усилил ритм, стуча с такой энергией, что кастрюля начала смещаться на диване, словно пыталась сбежать от такого варварского обращения. - Подстройся под меня! – выкрикнул он, отбивая дробь с такой яростью, что даже ложки звенели от ударов. Хьюз фыркнула, но её пальцы подчинились, подхватив его ритм. Музыка становилась всё громче и агрессивнее. Она ударила по струнам с такой силой, что звук заполнил всю квартиру, отдаваясь в стенах дрожью. - Ты серьёзно собираешься уничтожить мой слух? – прокричал Трейн, перекрывая грохот. - Ты сам этого хотел! – ответила она, дрожащим от смеха голосом. Её смех был звонким, как яркая вспышка света в тёмной комнате. Он заполнил всё пространство вместе с хаотичной музыкой, заставляя Трейна забыть о собственных страхах, пускай и совсем ненадолго. Он тоже рассмеялся, отбивая ритм с таким энтузиазмом, что миска соскользнула на пол с громким звоном. Но теперь это было не важно. - Всё, сдаёшься, лохушка? – выдохнул он, наклоняясь, чтобы поднять её. - Ни в коем случае! - выпалила Элисия, ударив по струнам с такой силой, что звук гитары стал почти диким. Их импровизированный «концерт» продолжался, пока пальцы Элисии не начали болеть, а усилитель не стал хрипеть сильнее. Наконец, она завершила последний аккорд, оборвав его резким звуком, оставляя после себя тёплую и, на удивление, мягкую тишину. - Ну, маэстро, Вы довольны? – спросила она, глядя на него из-под спутанных прядей волос и откидывая их назад. - Сойдёт, - отозвался Трейн, улыбаясь шире обычного, но эта улыбка, как и всё вокруг него сейчас, была наполовину маской. - Да ты ебанутый, - покачала головой Элисия, но в её голосе не было злости, только смех и капля облегчения. Она убрала гитару в сторону и встряхнула руки, словно пыталась избавиться от накопившегося напряжения. - Зато тебе теперь весело, - подмигнул он, откинувшись на спинку дивана, и она, усмехнувшись, подсела к нему, облокотившись на подлокотник. Некоторое время они просто молчали, и эта пауза была вполне комфортной для обоих, потому что нужно было переварить этот внезапный всплеск эмоций. - А теперь серьёзно, - Трейн нарушил тишину, стараясь, чтобы собственный голос прозвучал как можно более нежно, чтобы не спугнуть момент. – Что тебя беспокоит, Хьюз? Я же не слепой. Элисия резко втянула воздух, словно её застали врасплох. Она отвела глаза в сторону, закусив губу, и, казалось, на секунду задумалась, стоит ли вообще говорить. - Я выхожу замуж, Мустанг, - тихо сказала она, так, словно боялась, что её слова разрушат их маленький мир. Трейн моргнул, не сразу осознав, что именно он услышал. По ощущениям было похоже, что эти слова ударили его куда-то в грудь, перекрыв на мгновение воздух. - Чего? – переспросил он, чуть наклонившись вперёд, всё ещё надеясь, что ослышался. - Я замуж выхожу, - повторила Элисия, на этот раз громче, но в тоне слышалась горечь. – И не потому что люблю, а потому что… Блять, ты же сам знаешь – мама не даст мне жизни, если я этого не сделаю. Он нахмурился, сжав ложки пальцами так сильно, что те чуть не погнулись. Холодный металл больно врезался в кожу, но он этого даже не заметил. - Лис, не шути так, - выдохнул он, вглядываясь в её лицо, чтобы найти в её глазах хоть намёк на шутку. – Ты же терпеть не можешь Письку. - Его зовут Ральф Беккер, Трейн, - усмехнулась она, но улыбка вышла кривой и натянутой, словно чужой грим на лице. – Да, я его не переношу. Но мама меня сломала, как видишь. А если я откажусь, она меня просто… растопчет. Она отвернулась, скрестив руки на груди, пытаясь спрятаться за этим жестом и защититься от его пристального взгляда. Трейн выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри всё сжалось. Злость вспыхнула где-то в глубине, но эта злость была не на Элисию, а на её мамашу. Тётя Грейсия была упрямой, как осёл, женщиной, которая могла морально раздавить любого, но выбрала для этого почему-то собственную дочь, превратив беднягу Лис в жалкую пешку. Ещё он вспомнил Ральфа – того самого младшего офицера с деревянным лицом и полнейшим отсутствием харизмы. Первая и единственная встреча с ним была короткой: Ральф тогда спросил, собирается ли Трейн идти в военную академию после школы, и когда тот ответил, что родители предложили ему консерваторию или театральное училище на выбор, этот напыщенный гандон заявил, что, вообще-то, офицером быть престижно, а его родители, видимо, полные идиоты. Это заявление закончилось тем, что Трейн, будучи тогда ещё старшеклассником, зарядил действующему офицеру аместрийской армии кулаком в лицо, ловко увернувшись от встречного удара, точно зная за счёт голоса, куда тот попытается его стукнуть. Блять. Пришлось подавить в себе нахлынувшую ярость, чтобы не напугать бедную девушку. - И я ждала сегодня подругу, чтобы напиться до беспамятства, - продолжила Элисия тихонько, словно она уже пожалела о том, что всё это рассказала ему. – А вместо неё явился ты. Трейн внимательно смотрел на неё, подмечая каждый жест, каждый вдох. Её плечи показались ему слишком хрупкими, а глаза – чересчур уставшими. Она была измотана до предела, загнана в угол и сломлена давлением, которое ей даже не по силам было снять с себя самой. - Ну, это самое, я же тоже подхожу, - наконец сказал он, стараясь добавить нотки лёгкости в голос, которую сам же и не чувствовал. – Давай, доставай бутылку, Хьюз. Сегодня будем напиваться вместе. Хьюз взглянула на него, и её глаза стали чуть мягче. Она даже медленно улыбнулась – настоящей и тёплой улыбкой, пусть и всё ещё немного грустной. - Ты неисправим, Мустанг, - сказала она, вставая с дивана. - Я такой, каков я есть, и я не буду иным! – тихо отозвался он, в очередной раз цитируя персонажа из популярного мюзикла, наблюдая, как Элисия скрывается на кухне.