Музыка

Как только часы бьют шесть, Карыч поднимается со своего места и спускается в гостиную, где его неизменно ждёт его рояль, мрачновато поблёскивая посреди комнаты. Старый ворон берет со специального крючка лоскут чёрной бархатной материи и бережно протирает большую изогнутую крышку, хотя за сутки вряд ли на ней накопилась пыль. Карыч играл на многих инструментах, в разные времена и совершенно разную музыку. Но только без рояля он не представляет своей жизни. Убедившись, что на крышке инструмента не осталось ни одной пылинки, он элегантным движением поправляет неизменную чёрную бабочку и кивает невидимой публике. Карыч садится за рояль. Открывает крышку. Кладёт пальцы на белые костяные клавиши. Прикрывает глаза. И, наконец, берет первый аккорд. Потом еще один. Потом извлекает из инструмента две-три гаммы, разминая пальцы... И начинает играть. Карыч играет долго. Карыч играет Шопена, Моцарта, Шостаковича... Карыч играет, качая головой, раскачиваясь на тяжелой трёхногой табуретке, размахивая руками... Карыч меняется в лице, шумно вдыхает воздух на самых ярких аккордах и яростно выжимает педаль, будто он не играет Лунную Сонату, а управляет гоночным болидом... Карыч стар и уже не помнит, когда он впервые провёл рукой по блестящей синеватым блеском крышке этого благородного инструмента. Он не помнит, как сыграл свою первую гамму, первую песенку, первую фантазию... Хорошо, наверное, что не помнит. Он помнит, как его первый учитель музыки - сухонький старичок с некрасивой бородавкой на подбородке - неустанно заставлял его представлять, как музыка, играемая им, похожа на его жизнь. Представлять леса, горы, снега... Бурное море или слепящее солнце. Он помнит, как он не любил это делать. И он очень доволен, что ему не нужно делать этого сейчас. Карыч играет. Он поглощен музыкой. Творит музыку. Он чувствует каждый перелив как самое себя, каждой фиброй своей души. И набор звуков обращается для него куда большим, чем простым набором ассоциаций. Музыка замирает. На мгновение, два, а то и на целую минуту. Старый ворон прокашливается: - Если позволите, я сыграю для моей многоуважаемой публики сонату собственного сочинения. Незримые зрители, конечно же, не против, и маэстро приступает к своим произведениям. Карыч наслаждается ими как родитель радуется, глядя на своих детей. Гордится каждой нотой, заново впитывает каждый звук, придуманный им самим. Когда часы бьют девять, в доме замирают последние аккорды - едва ли не более кричащие, чем первые. Маэстро еще сколько-то времени сидит на месте, едва касаясь клавиш пальцами, потом грустно вздыхает, убирает ноты с пюпитра и закрывает крышку. И, сразу как-то ссутулившись и постарев, идет на кухню ставить чайник.