Шрамы сентября

Было множество вещей, которые Леви ненавидел, но, вопреки стереотипам, его собственная жизнь не входила в этот список. Он ненавидел вписки, сетчатые колготки, энергетические напитки и «глаза панды», хотя у самого были такие же, но не по собственной воле — вечный недосып и тонкая кожа со слабыми капиллярами в нижних веках давали о себе знать каждое утро. Еще Леви ненавидел утро, ведь оно каждый день ознаменовывалось одним и тем же: походом в школу, которую, в принципе, ненавидели все, включая учителей. Еще Леви ненавидел грязь, дождь, общественный транспорт и местную экономику, ведь все это и составляло в совокупности все те прелести, за которые можно ненавидеть утро. Испачканные кеды, завившиеся пряди длинной черной челки, вонючие потные пассажиры и вновь подорожавшие сигареты. И, еще, конечно же, козел-директор, который стоит на крыльце школы под зонтом и высматривает, кто из учеников настолько глуп, чтобы перед уроком перекурить внутри территории. У Леви в этом плане проблем не было, хотя из-за его внешнего вида преподаватели так и норовили спалить его за чем-нибудь незаконным. Как будто он какой-то идиот, чтобы делать подобные вещи за стенами собственного дома. Парень специально заходит в здание школы ровно за минуту до начала урока, чтобы этот индюк, то есть директор, не завел вновь свою шарманку: «Что за внешний вид, Аккерман? Ты пришел в школу или на рок-концерт? Ты же парень, постриги волосы! Что за вульгарные украшения у тебя на лице? Твои одноклассники могут неправильно подумать. Что это за носки у тебя на руках? Гетры? А ну сними их. Господи Боже! Что это за шрамы? Леви, у тебя дома проблемы? Если что-то случилось, скажи мне, я помогу. Что у тебя с глазами? Ты принимаешь наркотики? Когда же ты бросишь курить, Аккерман, ты же спортсмен, разве нет?». — Извините, господин директор, я опаздываю! — и Леви с ухмылкой бегом поднимался на третий этаж, минуя встречных учителей, порой случайно задевая младшеклассников сумкой-почтальонкой. Парень знал, что убивает себя курением, но ему было все равно. Сколько бы ни крутили рекламу о вреде табака и о его влиянии на человеческий организм, сколько бы ни светили сравнительными снимками легких здорового человека и курильщика, Леви было откровенно плевать. Также ему было плевать на социальные нормы и мораль, на мнение окружающих и, в особенности, на мнение своих одноклассников, которые, если решат вдруг его «неправильно понять», то могут эффективно решить эту проблему с Леви лично. Вопреки стереотипам, Леви умел и любил драться. Он выглядел сильным, и был им, а еще ловким и проворным, отлично владел рукопашным боем, но ему было больше по душе сражаться «на ножах», виртуозно орудуя холодным и блестящим лезвием. Леви стыдливо понимал, что он тем самым тешит свое подростковое самолюбие, но он не мог ничего с собой поделать: до чего же было восхитительно наблюдать, как самоуверенные и насмешливые гримасы сменяются ужасом и страхом, когда парень, вопреки стереотипам, хладнокровно справляется с вечно надоедающими скинхедами и прочим быдлом, будучи при этом в два раза меньше своих противников. До чего же было потрясающе осознавать, что даже такие безрассудные бешеные шавки, вроде панков, обходили его, эмо-боя, стороной. В отличие от себе подобных, Леви мог спокойно идти по улице в одиночку, не боясь быть побитым гопотой. Все, что оставалось — это косые взгляды, но на них ему было плевать. Школа же была клеткой, где каждый взрослый считал своим долгом направить парня на «путь истинный». — Посмотри на своих одноклассников, — говорили они, — хорошие, нормальные ребята. А ты? Эти «хорошие ребята» после занятий ходят друг к другу в гости и трахаются, как собаки, или же курят травку, что выращивает на своем балконе тот «скромный тихий мальчик», что сидит за последней партой. А Леви после занятий идет в магазин и покупает продукты, потому что больше некому, и готовит себе обед и ужин, потому что больше некому, сидит дома тихо и делает уроки, как все послушные мальчики. А перед сном сидит в ванной и делает небольшие порезы на своих руках, потому что ему пиздец как одиноко и иногда, согласно стереотипам, хочется сдохнуть. Потому что ебанные гормоны не дают ему покоя, а его мизантропия только ухудшает положение: ведь Леви ненавидит вписки, сетчатые колготки, энергетические напитки и «глаза панды», и он как дурак просто ждет. Нет, не «той самой», а когда этот пубертатный период наконец закончится, и он сможет насладиться столь любимым одиночеством. Но Леви не был столь добропорядочным, каким он пытался выставить себя перед учителями, чтобы сломать их собственный стереотип о «хороших цивилах» и «плохих неформалах». Ведь даже сейчас, сидя на уроке алгебры, он думал совсем не о логарифмах, а о потрясающем видео, что он просматривал прошлым вечером. Стоило ему лишь перевести взгляд с доски на собственный кожаный браслет, как тут же всплыла картина чужого обнаженного тела, худощавого, бледного, с выступающими ребрами и ключицами, грудь и торс которого были рассечены множеством ярко-красных полосок от плетки-семихвостки, которой его били. Леви помнил и кожаные ремни, которыми руки и ноги были привязаны, да так туго, что растирали кисти и щиколотки в мясо. Помнил эти звуки плетки, которой беспощадно хлестали тонкую, бледную кожу, и стоны, не то от боли, не то от удовольствия. Помнил тяжелое, прерывистое дыхание, и то, как вздымалась узкая грудная клетка… — Простите, сэр, — Леви поднял руку, — можно выйти? Школьный туалет — такое место, которое большинство учеников стремится избегать настолько, насколько это возможно. Об уровне антисанитарии этих помещений ходят различные легенды, и тем не менее, обойти встречу с ним также неосуществимо, как и со смертью. Конечно, Леви лишь драматизирует, поскольку крайне озабочен чистотой и порядком, вопреки стереотипам. Потому и влажные салфетки всегда при нем, как и дезинфицирующий крем, что наполнил туалет своим прохладно-мятным запахом. Справившись с внезапно возникшим делом, Леви по пояс выглянул из окна, решив быстро покурить перед возвращением в класс. Сигарету он держал в зубах, а руки за спиной, чтобы те вместе с гетрами не пропахли дымом. Тяжелые облака будто продавливали небо, не прекращая изливаться мерзким холодным дождем. Вообще Леви любил сентябрь, но это — какое-то дерьмо. Редкие опавшие листья склеились между собой, образовав гадкую кашу грязи, а из-за повсеместных луж промокли кеды, и теперь было омерзительно холодно и неприятно. Парень внутри обуви пошевелил замерзшими пальцами, соприкасаясь с мокрыми носками. Гадость. Как только послышался звук открывающейся двери, Леви машинально выронил изо рта почти законченную сигарету, немного даже порадовавшись дождю — не было вероятности случайно что-нибудь поджечь — и обернулся внезапному посетителю, нахмурившись. Это был старшеклассник, Эрвин Смит, который, судя по его нелепому фартуку и рукам, измазанным в разноцветной краске, пришел отмыться после утреннего кружка живописи. Леви тоже хотел туда записаться в начале года, но у него не было ни одного дня, где основные занятия начинались бы после десяти утра. И в этом плане он завидовал Смиту. Да и не только в этом. Неформалов в школе было немного, и среди всех них Смит был единственный, к которому со стороны преподавателей не было никаких претензий, вопреки стереотипам, ведь Смит был панком. И учителя закрывали глаза на его ирокез, на его пирсинг, шипованую кожаную куртку и на тяжелые «камелоты», на рваные джинсы и вечно свисающие с них мощные цепи. Все потому, что Смит — отличник. И спортсмен, о чем красноречиво говорили его высокий рост и широкие плечи с развитой мускулатурой. Поэтому его нельзя было просто так отпиздить за его отличия в учебе — он сам кого хочешь нагнет. Потому Смита ненавидели все: и цивилы, и неформалы. Кроме других панков — те ему чуть ни ли поклонялись, вот только за что — Леви не знал. Он и сам недолюбливал этого парня, хоть и мало что о нем знал, но ему всегда было интересно — кто он на самом деле? Позер или лицемер? Впрочем, одному до другого рукой подать. Но сейчас его волновало одно: ненависть в сторону Смита была обоснована не только тем, что он как нефор всегда выходил сухим из воды, но и его пристрастием к договорам разного рода. У этого типа был особый талант оказываться в нужное время в нужном месте и извлекать из этого своеобразную выгоду. Хотя нельзя было сказать, что бы он был стукачом — за этим делом он не был замечен, и тем не менее, многие боялись пойти ему наперекор. А курение в туалете было административным правонарушением, и платить штраф было не самой радужной идеей. — Не надо так на меня смотреть, — произнес вдруг Смит, глядя на Леви в отражении в зеркале, — я никому не скажу. — И что от меня требуется в обмен на твое молчание? — безразлично спросил парень, закрывая окно. — Ничего, — Смит удивленно обернулся, вытирая руки о край фартука, что не был испачкан краской. — Не знаю, чего ты обо мне наслышан, но я не собираюсь тебя сдавать. Кстати, можешь открыть окно. Он достал из заднего кармана пачку сигарет и оперся о подоконник рядом с Леви, с интересом разглядывая его наряд и прикуривая. Смит пальцем постучал по одной из множества клепок на ремне Леви, что шашечкой раскрашивались в черно-розовый. — Ты типа эмо? — Типа да, — Леви вспомнил, что он значительно задерживается, но он не хотел так трусливо уходить, и все же составить компанию этому чуваку, раз он такой серьезный тип. — Не похож, — Смит улыбнулся, затягиваясь, — я имею в виду, не похож на других. — Ты тоже не особо похож на других панков. — Почему же? — Ну… от тебя не несет, например. И ведешь себя… прилично. Смит негромко засмеялся, чуть не подавившись дымом. — Ты тоже считаешь, что панки должны быть вечно грязным и вести себя как горилла, что выбежала из зоопарка, предварительно напившись? — Вроде того. Эй, — Леви все же нужно было вернуться к уроку. Лишних проблем не хотелось, а с математичкой их иметь было не лучшим вариантом, — а тебе ничего не будет за курение в туалете как лучшему ученику школы? — Ты сам ответил на свой вопрос, — Смит пожал плечами, — ты лучше о себе подумай, наверняка сидишь тут долговато, да и теперь от меня пахнуть будет, пока стоишь рядом. — Мне как-то все равно, — соврал зачем-то Леви. «Вот же блядь, перед кем я выпендриться-то пытаюсь?». — Ладно, — Смит усмехнулся, быстро докуривая сигарету и выкидывая бычок в окно, — будет странно, если мы выйдем вдвоем, а там кто-то случайно будет идти по коридору, так что давай я первый пойду, а потом ты. — Хорошо, — парень благодарно кивнул, чувствуя, как краснеют щеки. В принципе, перед старшеклассниками часто было ощущение неловкости, в этом не было ничего особенного. Но этот Смит… от него хорошо пахло. И от его сигарет тоже. — Аккерман, чего так долго? Урок уже почти кончился! — Сорян, запоры. — Как ты выражаешься при учителе…!

***

Холодный дождь заливал город уже неделю, погружая улицы в густой туман, а Леви в кромешную тьму, нарушаемую мерцанием экрана телевизора. Там шла очередная серия «Захватчика Зима», а сам парень валялся на кровати, изредка опуская руку с накрашенными черными ногтями к пряжке ремня узких джинсов. Он лениво потянулся к пульту, чтобы убавить звук и не слышать пронзительно противный голос ГИРа, пока отворачивается к зашторенному окну. Его сегодня позвали на очередную вписку, и Леви подумывал, а не пойти ли? Ему уже изрядно надоело вечер за вечером в ванной вместо привычного лезвия держать в руках собственный член и вспоминать запах масляной краски, в которой был измазан фартук Смита. Этот аромат был одновременно мягким и резким, специфическим, смешавшись с дымом сигарет и запахом дождя, хотелось думать не о школьном туалете, а о балконе, выходящем в позднюю пустоту улиц, погруженных в одиночные свечения тусклых фонарей. Хотелось думать о большом холсте, измазанном в красно-черных красках, о том как свет из комнаты будет отражаться на жирной поверхности мазков, оживляя мертвую картину. Она обязательно должна нести в себе смерть и тоску, ведь самые сильные чувства это те, что причиняют боль. Те, что разрывают сердце на лоскуты и заставляют ныть кровью. Вопреки стереотипам, Леви не плакал. Но самоистязание — дело святое. Он от души резал себя, окрашивая воду в ванной в бледно-красный, почти розовый, погружаясь до носа и наблюдая, как черные пряди волос плывут по поверхности. Но Леви знал свой предел и никогда не доводил себя до полуобморочного состояния, а лишь играл со своим телом, в разных смыслах этого слова. Шрамов на его руках и торсе было достаточно, чтобы поместить парня в психиатрическую лечебницу. «Обычная подростковая аутоагрессия» — сказал бы врач завучу по воспитательной работе, поскольку родителей у Леви не было, — «мы не будем спешить утверждать, какова вероятность того, что это симптом развивающейся шизофрении, но пристальное наблюдение мальчишке необходимо». Они бы говорили о посттравматическом синдроме, о тревожном расстройстве личности, и о многих других неприятных для Леви вещах. Вопреки стереотипам, он не стремился казаться ненормальным или приписывать себе различные психические отклонения, поскольку прекрасно понимал, чем такая игра может кончиться. Человек — существо социальное, и это звучит отвратительно. Как бы он не пренебрегал общественными нормами и моралью, чтобы выжить в этом мире, он должен мириться с существующими порядками. Это бесит. Поэтому Леви все же встает с кровати и собирается на эту чертову вписку. Может, нажравшись и случайно с кем-то трахнувшись, он станет чуточку более нормальным.