Нечто человеческое

Holding on to you like broken glass Every touch cuts deeper than the last I know I should leave But it feels so good to bleed Poison kisses lock us in this cage Our lives got twisted in this masquerade I can't seem to shake this incurable need This endless addiction I feed * Scorpions, «We Will Rise Again» *** — Куришь? — спросили откуда-то сбоку. Он покачал головой. Спохватился, что в душной, пыльной, накуренной темноте этого не видно, и быстро ответил хриплым сорванным голосом: — Нет. — Зря, — с издёвкой протянул его невидимый собеседник. — А что с тебя тогда взять? — Н-не знаю. В темноте засмеялись на несколько голосов, но почти сразу замолчали, только кто-то один продолжал сдавленно хихикать. — Смотрите-ка, испугался. Первый раз попал? — Первый, — тихо ответил он, облизал губы и повторил погромче: — Да, первый. — Оставь его в покое, Пауль, — проворчали с другой стороны. — Парню и без тебя тошно. Неведомый Пауль что-то буркнул и заткнулся. Он прислонился к грубо оштукатуренной стене и закрыл глаза. Собственные огромные зрачки горели на обратной стороне век, сливаясь в одно длинное, белое, со щупальцами пятно. Голова до сих пор кружилась от удара, и он подозревал, что это только начало. Он сжался в комок и подумал, что только бы не физическая боль, всё, что угодно, любое унижение, пусть отправляют, куда хотят, называют, как хотят, лишь бы не пытки, лишь бы не физическая боль. Его затрясло. Он закусил палец, обхватил запястье и принялся считать пульс, пытаясь успокоиться. Он не знал, сколько просидел так с крепко зажмуренными глазами — час, два, сутки? Дымная темнота вокруг ворчала, хихикала и задевала его горячими руками, но он ничего не желал ощущать. Послышался цокот каблуков по бетонному полу и звон ключей. Заморгала и загорелась тусклая лампочка в проволочной сетке. Дверь распахнулась. — Найпьер, на выход. Он вжался в стену. — Быстро! — в голосе звавшего вспыхнул гнев. Он замотал головой и попытался отползти, но кто-то схватил его за локоть и дёрнул вверх. — Да не бойся ты, идиот чёртов, — жарко зашептали в ухо. — Они просто как с цепи срываются, когда их боятся. Ступай, ну! Может, тебя выпустят сейчас. Он не успел опомниться, как его толкнули к двери, прямо в руки людей в мундирах. Шатаясь, как пьяный, он пошёл с ними по узкому коридору. Споткнулся на первой ступеньке невысокой лестницы и чуть не упал, но его дёрнули за волосы и заставили удержаться на ногах. — Сукины дети, — сквозь зубы пробормотал один из его конвоиров, распахнул тяжёлую дверь неприятного серо-коричневого цвета и втолкнул его в длинную комнату. Яркий белый свет ударил в глаза, он наугад шагнул вперёд, ничего перед собой не видя, и натолкнулся на стул. — Садись, живо, — приказал второй надзиратель. Он торопливо сел, руки положил на стол перед собой. Свет резал заслезившиеся глаза с остротой и точностью скальпеля. Тёмная фигура напротив него плыла в белом ореоле, как изображение средневекового святого. Кажется, в дальнем углу ещё кто-то сидел, но он боялся повернуть голову, уже зная, что за неразрешённым действием последует удар. Крепко пахло типографской краской и, парадоксально, свежей, восхитительно ароматной выпечкой. Он сглотнул голодную слюну. — Фамилия, имя? — холодно и чётко бросили с другого конца стола. — Найпьер, Эйв… Эйвондейл. — Дата рождения? — Тринадцатое июля тысяча восемьсот девяносто девятого года. — Полных лет? «Зачем об этом спрашивать? — с лёгким изумлением подумал он. — Это же нетрудно посчитать…» — Полных лет? — Тридцать три года, — торопливо сказал он. Глаза стали привыкать к свету, и он смог разглядеть, даже несмотря на свою близорукость, что человек в чёрном что-то пишет на листе бумаги, а лицо у него — холодное и скучающее, очень красивое и жестокое. — Вам известно, в чём вас обвиняют? — Нет. — Вы знаете, что мужеложество — уголовное преступление? — Да, — сказал он и ощутил внутри странную обречённую лёгкость. — Вы обвиняетесь в гомосексуальных связях, непристойном поведении и гомосексуальной проституции, — голос чеканил слова, как неживой, как прекрасно смазанный и отлаженный механизм. Он неожиданно, впервые за всё время, прошедшее после своего ареста, понял, что это не сон, не шутка и не галлюцинация. Он действительно в тюрьме и сейчас сидит на допросе. — Я… это какая-то ошибка… я… «Я никогда не был шлюхой», — почему-то хотелось сказать ему, но слова не шли изо рта, будто кто-то пришпилил их к языку остро отточенным карандашом. — Также вы обвиняетесь в незаконных медицинских опытах, в частности, в том, что пытались вколоть своему нынешнему сожителю, Вальтеру Вергу, некий состав неизвестного химического происхождения. Он опустил голову и сжал зубы. Вальтер… Воспоминания о чёрных волосах, смешавшихся с его собственными, об улыбке, мелькающей на лице, раскрашенном солнечными пятнами сквозь осеннюю паутину голых ветвей, о каплях дождя на оконном стекле и кровати со смятым постельным бельём, о скворчащем на сковороде завтраке, о смехе… Внутри что-то дрогнуло и сжалось. — Где он? — спросил он против воли. — Что с ним? — У вас и без этого есть, о чём беспокоиться, — резко бросил его собеседник и без перехода добавил: — Вы бледны. Может, хотите пить? Он поднял голову и несколько секунд смотрел прямо перед собой, не понимая, где подвох. — Да, пожалуйста. Человек в чёрном мундире встал, налил из графина воды и поставил перед ним полный стакан. — Спасибо, — ответил он и осторожно взял стакан обеими руками. Пригубил и сам не заметил, как выпил всё до дна. После воды ему стало немного легче. Человек в чёрном постукивал по столу карандашом. — Вы знаете, что вас ждёт? Нет? Дахау. Он вздрогнул, больше всего на свете желая, чтобы всё это происходило не с ним, чтобы проснуться утром в собственной постели. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — В концлагере вам будет не до ваших излюбленных занятий, позорящих арийскую расу, — безжалостно сказал «чёрный», скривив губы. «К чёрту арийскую расу, — едва не заорал он. — Выпустите меня отсюда!» — В подвале вашего пригородного дома была обнаружена лаборатория. Он похолодел. Никто не знал о том, что старый дом принадлежит ему, никто не знал о потайной двери, кроме… Он мотнул головой, отгоняя нелепое подозрение. Конечно же, его просто выследили. Почему так быстро? Значит, слежка велась давно, значит, он был неосторожен, значит… — Вы должны задаваться вопросом, кто «сдал» вас, — дружелюбно произнёс «чёрный». — Да, — ответил он таким хриплым голосом, будто и не пил воды. «Чёрный» рассмеялся. — Полагаю, нет причин скрывать это от вас. Герру Вергу не пришлось по душе ваше желание использовать его в качестве подопытного кролика. Он неловко взмахнул рукой, раздался звон, но он, вцепившись в волосы, даже не взглянул на разбившийся стакан. — Вы лжёте, — сказал он глухо. В тот же момент чья-то рука крепко сжала его затылок и, прежде чем он успел произнести хоть слово, с силой толкнула вперёд, на твёрдую столешницу. — Осторожнее со словами, герр Найпьер, — холодно улыбнулся «чёрный». — Простите, — машинально произнёс он, сглотнул солёную кровь из разбитого носа и выпрямился. — Герр Верг поделился с нами некоторой информацией о роде ваших увлечений... не только в личной жизни. Он сжал край стола, будто это было не твёрдое дерево, а жилистая, длинная и бледная шея Вальтера. Чёртов предатель… — Это всё ложь, — сказал он звенящим от бешенства голосом. — У меня нет медицинского образования, и я не занимаюсь медициной. — Значит, вы признаёте, что ваши опыты носили медицинский характер? — «Чёрный» приподнял брови. — Хорошо. — Я ничего не признаю, — сказал он и откинулся на спинку стула. — Делайте, что хотите. Я ни в чём не признаюсь. Один из надзирателей сделал шаг вперёд. Он вжал голову в плечи. — Очень самоуверенно с вашей стороны, герр Найпьер, делать такие заявления, когда вы боитесь физической боли. Да, этим фактом ваш любовник с нами тоже поделился. — Я ни в чём не признаюсь. — Дело в том, — «чёрный» подался вперёд и положил подбородок на сплетённые пальцы, — что нам и не требуется ваше признание. Мы уже располагаем всеми фактами, чтобы осудить вас, признаетесь ли вы или нет. Он уставился на пол, где холодно поблескивал осколками стакан. Слишком мелкими, слишком далёкими осколками, чтобы можно было дотянуться хоть до одного. Серый потолок с ослепительной лампой давил на него, и он подумал, что непременно потерял бы сознание, не будь в комнате так холодно. Кожа на руках покрылась мурашками. — Можно ещё воды? «Чёрный» поднял графин, с минуту задумчиво разглядывал его и неожиданно отвёл руку от стола и разжал пальцы. Звон оказался неожиданно мелодичным. — В следующий раз это может оказаться ваша голова, герр Найпьер. Он тупо переводил взгляд с осколков стакана на мокрые стекляшки, оставшиеся от графина. Ощущение было такое, будто кто-то запихнул всё стекло ему в желудок и перемешивает там огромной стальной вилкой. — Довольно, Карл, — раздался незнакомый мягкий голос. — Ваш гость уже достаточно испуган. Из дальнего угла, куда не достигал яркий свет, выступил мужчина и неспешно двинулся вокруг стола, настолько непохожий на «чёрного» — на Карла, — насколько это вообще могла выдумать природа. Невысокий до комичности, ещё совсем молодой, но уже полноватый, с приятным живым лицом, ничего общего не имеющим с чёткими классическими чертами Карла. В белом гражданском костюме. Запах выпечки почему-то усилился. Он уставился на безупречно выглаженные, наверняка пахнущие свежестью, в отличие от его провонявшей потом и табаком рубашки, лацканы «белого» и пропустил момент, когда тот снова заговорил: — Разрешите задать вам один вопрос, герр Найпьер? — Сколько угодно, — тяжело сказал он. Карл нахмурился и уставился в бумаги, но «белый» улыбнулся и похлопал своего коллегу по плечу. — Скажите, герр Найпьер… Эйвондейл, ваша лаборатория и всё её содержимое — целиком и полностью ваших рук дело? Он сжал кулаки и язвительно спросил: — Вальтер… герр Верг вам не сообщил? «Белый» неопределённо качнул головой. Линзы его очков сверкнули на свету, на секунду скрыв необычные, густо-лилового цвета глаза. Внезапно его подхватили под локти и вытащили из-за стола, не больно, очень быстро и слаженно. Перед тем, как конвоиры со скрежетом захлопнули дверь, он успел увидеть, что «белый» склонился к «чёрному» и что-то тому втолковывает. По тому, как расширился коридор, а в окнах замелькало голубое небо, он понял, что волокут его не в камеру. «Неужели всё?» — стукнуло где-то под рёбрами. Его вывели через замызганную стальную дверь во внутренний дворик, где из трещин в булыжниках пробивалась бледно-зелёная травка. Он с неожиданной злостью растоптал пучок травинок каблуком, раздражённый их ненужной, глупой, упрямой тягой к жизни. С еле слышным шорохом к выходу медленно подъехала огромная чёрная машина. На блестящем, без единой пылинки капоте играли солнечные лучи. Один из конвоиров, не церемонясь, заставил его согнуться чуть не в половину роста, второй распахнул дверцу автомобиля. Внутри было прохладно, из-за затенённых стекол царил полумрак. Кроме него и водителя, отделённого от него стеклянной стенкой, никого не было. Машина тронулась, неспешно набирая скорость. Он подёргал за ручку двери, хотя и понимал, что всё равно не решился бы выпрыгнуть на ходу. Поднял руку, чтобы постучать водителю, и, точно угадав (а вернее — увидев в зеркале заднего вида) его жест, тот полуобернулся, показав тонкий, чёрный на светло-серой полосе лобового стекла профиль, покачал головой и приложил палец к губам. Он откинулся на мягкую спинку, ощущая, как стекают по шее капельки пота, и привычно закусил ладонь, словно давая себе зарок, что это будет наибольшая боль, которую он испытает в ближайшее время.