Нечто человеческое

Через окно на него плеснул алым и лиловым умирающий закат. Последние лучи солнца горели на увивающих раму листах винограда, как капли свежей крови. Он отвернулся и оглядел гостиную, в которой оказался. Фарфор, ковры, приземистые мягкие оттоманки, обитые шёлком, на витых белых ножках, воздушные занавески. Ничего похожего на грязно-желтые, словно вечно голодные коридоры и щерящиеся пасти облупленных дверей в тюрьме. Где же он оказался? Дом, такой милый и уютный, казалось, мог принадлежать какой-нибудь старой матроне, чьей-то вечной тётушке. Совсем не то место, куда могут отвезти заключённого, обвинённого в том, в чём обвиняют его. Он потёр виски: голова болела от запахов, сопровождавших его будто незримым облаком. Очень хотелось присесть, но он не решился из-за своей грязной одежды и просто ходил по комнате, как заведённый, желая остановиться, но понимая, что если замрёт, то упадёт. На плечо ему упала чья-то тень, он резко повернулся и почти нос к носу столкнулся с водителем, который его сюда привёз. Тот молча, как и всё, что делал до этого, обхватил его предплечье широкой, ненормально горячей ладонью и потянул за собой, жестом привычным и естественным, как ведут упирающегося маленького ребёнка. Мягкий ковёр скрадывал их шаги. Молчаливый сопровождающий распахнул перед ним белую дверь и повёл рукой: входи. Он сделал шаг, и дверь закрылась за его спиной, оставив его в темноте. С сухим щелчком зажёгся свет, и он засмеялся: тёмная комната оказалась ванной. Похоже, те, кто привёз его сюда, недвусмысленно намекнули, что он чертовски воняет. Отвратительно. Он подошёл к зеркалу, пристально всмотрелся в своё уставшее осунувшееся лицо. Амальгамный двойник послушно скопировал его широкую усмешку, затем гримасу и, наконец, бесстрастное выражение. Даже сейчас никто не дал бы ему тридцать три года, максимум — двадцать пять, чего он и добивался. Прекращение старения клеток — его работа, его цель, его философский камень… Осознание, что кое-что всё-таки удалось, вызвало у него счастливую улыбку, но она померкла при воспоминаниях, накативших, как приливная волна, горькая и солёная. Он опустил голову и вцепился в край раковины, как в своё спасение. Вальтер… чёрт возьми, неужели правда Вальтер? Он скрипнул зубами. Вальтер Верг, первый, кроме него самого, на ком он решился наконец опробовать плоды своих трудов, первый, кого он счёл достойным… Значит, не надо было, холодно подумал он, нельзя было никого к себе подпускать, нельзя было ни перед кем раскрываться, это целиком и полностью его ошибка, его вина, провал, промах, нельзя было ни на минуту забывать, что доверять не следует никому, что все только сбивают с пути… Больше никогда. Он потянулся к крану и открыл воду, чтобы заглушить собственный глухой стон. Почему, чёрт возьми, почему он всегда ошибается там, где ошибка оказывается фатальной? Ему известно строение всех органов человеческого тела, все схемы и системы их взаимодействия, но почему люди постоянно поступают не так, как он думает? Из носа закапала кровь, и вид её, крошечной розовой струйкой уносящейся в слив, немного отрезвил. Он плеснул в лицо холодной водой, зажал переносицу и задышал глубоко и ровно. Каждый раз его поражало, почему тела других людей способны выдерживать почти любую боль, а его собственное — такое хрупкое и ненадёжное. Он решительно повернул кран до упора, намереваясь принять ванну. Неизвестно, когда это удастся в следующий раз, а текущая вода всегда его успокаивала. На резных полочках стояли душистые мыла и масла, и он с каким-то хулиганским чувством выбрал свои любимые ароматы, вылил содержимое пузырьков в исходящую паром воду и погрузился в неё с головой. Промыл засалившиеся волосы, с остервенением соскрёб грязь с шеи и груди, стараясь не думать, что это может быть его последним омовением — перед похоронами. Он даже задремал, уставший, убаюканный ровным теплом, как вдруг скрипнула дверь. Он подскочил, плеснув водой на пол, и со страхом смотрел, как загадочный водитель поднял с пола его небрежно брошенную одежду, повесил на крючок длинный белый тёплый халат и, уже выходя, поднял руку и указательным пальцем постучал по запястью, где обычно носят часы. Он понял и торопливо кивнул. Халат оказался в самый раз, словно неведомый хозяин ожидал гостя такого высокого роста, мягкий и уютный. Нахлынувшая было с новой силой сонливость тут же пропала, когда водитель, ожидавший за порогом ванной, снова взял его под локоть и повёл за собой. Он шёл и почти слышал стук собственных зубов. Очередная дверь распахнулась (слишком много дверей за последние сутки, подумалось ему), открывая глазам небольшую светлую столовую. — Пожалуйста, присаживайтесь и будьте как дома, — сказал ему сидящий во главе стола знакомый человек в белом костюме. Он опустился в кресло напротив хозяйского, ничему уже не удивляясь. — Что я здесь делаю? «Белый» вонзил вилку и нож в ароматное жаркое, не спеша разрезал его пополам и только потом сказал: — Можете считать, что вы в гостях, Эйвондейл. Прошу вас, угощайтесь. Он машинально ткнул вилкой в содержимое собственной тарелки, поднёс кусочек мяса ко рту и прожевал. «Белый» не сводил с него глаз и добродушно усмехался. — Что-то не так, Эйвондейл? Вам не нравится? На ум лезла всякая глупость вроде того, что неизвестный повар передержал говядину в маринаде и добавил слишком много специй, которые горчат на языке. Он сдавленно захихикал. — Успокойтесь, — негромко, но убедительно сказал «белый». — Выпейте вина. Не бойтесь, Эйвондейл. Он глубоко вдохнул и взял бокал. Вино искрилось на свету, и он сделал глоток, посмаковав его во рту, надеясь, что голодный желудок сыграет злую шутку со слишком трезвой головой. Так и случилось, всего от одного бокала близорукость словно увеличилась — стены столовой покачнулись и сразу же встали на свои места, притворяясь, что ничего не случилось. — Почему же вы не едите? — Я не голоден, — соврал он. «Белый» поцокал языком. — Я надеялся произвести на вас хорошее впечатление, — огорчённо сказал он, — но, видно, моему повару не удалось вас поразить. Что ж, я всё равно собирался его уволить. Он сидел, выпрямившись в кресле, и чувствовал себя так, будто в позвоночник кто-то медленно вбивал ледяные иглы, сверху вниз, точно между позвонками. — Не вижу причин продолжать эту бессмысленную трапезу, — произнёс «белый» и встал. — Идёмте со мной. Он поднялся, с трудом разжав сведённые на подлокотниках кресла руки. Наверное, надо было притвориться, что ужин невероятно вкусный, сказать что-нибудь, поддержать беседу, но теперь уже поздно. Ох, если бы он только мог повернуть время вспять и понять, чего от него хотели… Он заставил себя приноровиться под пружинистый шаг «белого». Не так сложно, хотя тот был намного ниже его и ступал торопливо, делал мелкие шажки. Молчаливый водитель их не сопровождал, вообще никто не сопровождал — человек в белом, должно быть, ничего не боялся. Наконец «белый» остановился и жестом пригласил его войти в комнату первым. Он открыл дверь и сначала подумал, что попал куда-то не туда. Он повернулся, но между лопаток ему легла ладонь и мягко подтолкнула. «А, вот в чём дело», — понял он со странной отрешённостью, которая находила на него лишь во время опытов или почти забывшихся уже операций, и снова посмотрел на расстеленную двуспальную кровать. Значит, за этим его сюда привезли. Ему стало очень смешно, так смешно, что он сжал губы, шагнул назад, стукнулся затылком о дверной косяк и принялся непослушными пальцами теребить слишком крепко завязанный пояс халата. — Тише, Эйвондейл, — успокаивающе, как говорят, наверное, перепуганной лошади, шепнул «белый» и потянул его за руку, заставляя сесть рядом с собой на кровати. — Почему я? — глупо спросил он. Другие вопросы вертелись на кончике языка. Почему вы думаете, что это сойдёт вам с рук? Что вы сделаете со мной потом? — Вы не хотите узнать, как меня зовут? — спросил «белый». — Как вас зовут? — послушно повторил он. — Максимилиан Монтана, — сказал «белый» и принялся медленно поглаживать его по спине. Он задрожал под этими прикосновениями, дёрнул чёртов пояс и наконец развязал, отчаянно желая, чтобы всё поскорее закончилось. Кажется, ему всё-таки придётся стать шлюхой. Он стиснул покрывало, но Монтана пока просто продолжал гладить его спину. — Эйвондейл, не бойтесь. Почему вы так боитесь? «Потому что мне надо было родиться женщиной, — хотелось сказать ему. — Потому что природа дала мне женские нервы, господи, если бы я был женщиной, я бы просто закричал». Отпустите меня, пожалуйста, пожалуйста. — Вам нечего бояться… Такому одарённому человеку, как вы, нечего бояться. Вы понимаете меня, Эйвондейл? — Монтана за подбородок повернул его голову к себе и легонько провёл большим пальцем, обтянутым тканью перчатки, по скуле. — Вы понимаете? — Да, — прошептал он, загипнотизированный звуками этого мягкого голоса. Страх медленно уходил куда-то внутрь, кольцом сжимаясь вокруг сердца. — Вы очень талантливы, Эйвондейл, и ваш талант не должен прозябать, — Монтана надавил на его плечи и заставил облокотиться на подушку. — Вы очень, очень талантливы. Он плыл в облаке белой ткани, околдованный потоком чужой речи. Голова кружилась. Нестерпимо пахло стеарином. Халат показался глупым и ненужным, он неловко приподнялся и принялся стягивать его с плеч, подумав про себя, как же смешно и нелепо его долговязое костлявое тело, и кого оно могло привлечь? Всё ложь. — Почему я? — повторил он. — Я… зачем я вам нужен? Я никому не нужен. Монтана покачал головой, взял его руку и направил к верхней пуговице своей рубашки. Как зачарованный, он принялся расстёгивать их одну за другой пальцами, неожиданно ставшими очень лёгкими, послушными, но словно принадлежащими другому человеку. Смутное беспокойство растворялось в запахе свечей. — Ты нужен мне, Эйвондейл. Ты очень красивый. Волны сладких незнакомых звуков плавно покачивали его. Он кому-то нужен. Сейчас он кому-то нужен. Кто-то считает его красивым. — Ты так одинок, Эйвондейл, — прошептал ему на ухо Монтана. Он кивнул. Да, очень одинок. Никого нет, кругом предательство, кругом непонимание, кругом глупость и ограниченность… Мысли танцевали в голове, как стайка бабочек… или обезьянок… Он рассмеялся и отбросил халат подальше, прочь с кровати. Потёрся бёдрами о шершавую ткань чужих брюк и всхлипнул, когда их восхитительно холодная пряжка коснулась чувствительной кожи паха. — Такой человек, как ты, не должен быть одиноким, — продолжал шептать Монтана, то касаясь его шеи губами, то легко прикусывая её. — Да, — простонал он, — да, вы правы, пожалуйста… Пожалуйста, ещё! Руки в перчатках водили по его груди, нажимали на соски и прихватывали их пальцами. Кажется, целую вечность назад он мог считать Монтану смешным, но теперь… да, да, сильнее! Он выгнулся и понял, что последние слова выкрикнул вслух. Монтана дико усмехнулся ему в лицо. Радужка невероятных лиловых глаз сияла и искрилась. Он запрокинул голову, позволяя жестоко, до крови, кусать шею и плечи, и застонал от разочарования, когда Монтана прекратил. Он хотел, чтобы тот не останавливался, чтобы… — Ты меня больше не боишься? — Боюсь, — признался он. Голова, казалось, готова была оторваться, взмыть в воздух и дрейфовать сквозь стены, прямо в небо. Монтана рассмеялся и погладил его по лицу широкой тёплой ладонью. Он по-кошачьи потёрся об эту ладонь щекой. Вторая ладонь покружила по его животу, опустилась чуть ниже и надавила. Он вскрикнул, ощущая себя полностью в чужой власти. Чувство, странно, совсем по-иному, чем это бывало с ним раньше, приятное после бесконечной темноты и страха тюрьмы. — Иди сюда, — позвал Монтана и потянул его за волосы. Он резко вдохнул и задержал дыхание от блаженной короткой вспышки боли. Пальцы, его длинные тонкие пальцы, которыми он так гордился, дрожали и никак не могли справиться с пряжкой ремня на брюках Монтаны, а тот внимательно смотрел на него сверху вниз и не делал ничего, чтобы помочь, и он испугался, что причинит боль своей неловкостью. Или надоест, или покажется неопытным, и сейчас его вышвырнут отсюда, вернут в раскалённую темноту, наполненную десятками страшных голосов. Монтана зарылся пальцами в его волосы и направил чуть выше, и он наконец-то смог расстегнуть проклятые пуговицы. Зажмурился и облизал губы. Сердце стучало везде: в висках, в горле, мчалось по венам и билось в запястьях. Он медленно наклонился вперёд и коснулся поблескивающей головки члена сначала дыханием, потом губами и только потом — языком. По телу Монтаны пробежала короткая дрожь. Он вспыхнул от этого безмолвного одобрения собственной умелости и двинулся уже увереннее, обхватил губами головку и медленно качнул головой. Руки Монтаны легли на его плечи, поглаживая и сжимая. Он глухо застонал. — Ты многое можешь, Эйвондейл, — прошептал Монтана. Он кивнул и, осторожно, двумя пальцами, сжав член у основания, принялся вылизывать его по всей длине, изредка опускаясь, прихватывая губами мягкие яички и прикусывая тонкую розоватую кожицу на внутренней стороне бёдер. Монтана откинулся на подушки, и ему пришлось встать на колени и изогнуться, но поза, которой он всегда стыдился, которая казалась ему смешной и нелепой, неожиданно стала естественной и самой удобной. В паху у него нарастало сладкое тянущее напряжение. Он на мгновение остановился, закусил губу и потёрся членом о ногу Монтаны, тяжело дыша, но когда наклонился вновь, Монтана мягко отстранил его. Он резко вскинул голову, гадая, что сделал не так, но Монтана улыбнулся и покачал головой. — Подожди, — сказал он. — Не торопись. Подчиняясь властному движению ладони, он повернулся и лёг, вытянувшись и весь дрожа. Капельки пота холодили разгорячённую кожу. — Закрой глаза, — приказал Монтана. Он мотнул головой. — Закрой! Сглотнув, он подчинился. Так пугающе и так хорошо, словно кто-то управляет им, и больше не надо бояться, беспокоиться, думать… Грубая ткань охватила его запястья, и он понял, что его руки — вздёрнуты и привязаны к кованой спинке кровати. Глаза он открыть не решился. — Взгляни на меня, Эйвондейл. — Пальцы водили по его губам, и он открыл рот, впуская их внутрь и облизывая. А когда один палец скользнул ему между ягодиц и дразняще коснулся нежной кожи, он качнул бёдрами, почти ничего уже не слыша. — Теперь ты под моей защитой. Ты сможешь выполнить всё то, что хотел. Сделать то, на что никогда не решался. Слова кружились вокруг него, и каждое издавало запах стеарина, масла и чего-то медицинского, такого знакомого ему и такого любимого. У него есть покровитель. У него есть тот, кто понимает его. Кто-то достаточно умный, достаточно сильный… прекрасный… — Да, — простонал он и шире раздвинул ноги, — да, пожалуйста, пожалуйста! — Руки задрожали, но ткань была слишком крепкой и не порвалась, а только впилась в запястья, но боль не отрезвила его. — Ты же не хочешь вернуться к своей прежней жизни, Эйвондейл? — прошептал Монтана, склонившись к его уху, и медленно, очень медленно прижал головку своего члена к его анусу. — Одинокой, скучной, без единого близкого человека… к тем, кто лишил тебя практики, кто осуждал твои опыты, кто не понимал тебя… К тем, кто тебя предавал… Он скрипнул зубами. — Нет! Он не спросил, откуда Монтане известно о его медицинской практике, о нелепых попытках раз за разом, переселяясь с места на место, начать жизнь заново, с чистого листа, с круглого нуля и пустой реторты. Год за годом, попытка за попыткой, глупость за глупостью, сплошные провалы… Монтана просто понимал, и это было восхитительно. И то, что он делал тоже было восхитительно. Он двинул бёдрами навстречу вторгающемуся в него члену, и дыхание перехватило от прекрасного ощущения слияния с кем-то, от чувства, что он — почти часть кого-то другого. Нужная, важная часть. Он дёрнулся и закатил глаза, распластанный, распятый, пришпиленный к кровати, растворяющийся в каждом медленном сильном движении. Сухие губы горели, и точно так же горели яички и член, болезненно твёрдый, ждущий, что к нему прикоснутся. — Прошу вас, — простонал он. Ладонь в восхитительно гладкой перчатке водила по его груди, но ниже не опускалась. — Пожалуйста, — хрипло повторил он, изнывая. — Пожалуйста… Монтана внезапно дёрнул вверх его колени и вошёл в него ещё глубже, вбиваясь сильнее и ожесточеннее. — А что ты мне за это дашь? — прошипел он ему в губы. — Всё, что хотите, — без колебаний ответил он. — Всё, что хотите, только не оставляйте меня… Прохладные пальцы обхватили его член, движения ещё ускорились, и он закричал от прокатившейся по телу волны наслаждения, почти до боли скрутившей мышцы. Он до крови искусал губы и дёрнулся в последний раз, изо всех сил и до царапин на запястьях. Потолок и светлый балдахин кровати слились перед глазами в одно безграничное белое марево, и как только он подумал, что больше не выдержит, волна накрыла его с головой, подержала и отхлынула, мягко покачивая его между небом и землёй. Когда он открыл глаза, то увидел, что Монтана лежит рядом, облокотившись на подушку, и ещё больше потемневшие лиловые глаза внимательно наблюдают за ним из-под опущенных светлых ресниц. Пульс медленно успокаивался, по запотевшей коже побежали мурашки. Он попробовал пошевелиться, но понял, что пока не в силах. — Я вернусь в тюрьму? — обречённо спросил он. Всё должно было оказаться обманом, так всегда было. Монтана протянул руку и отвёл с его лба растрёпанные мокрые волосы. — Нет, Эйвондейл. Я же обещал тебе другую жизнь. Гораздо более интересную, чем ты даже можешь себе представить. — Пожалуйста, не называйте меня Эйвондейлом, — сказал он и глубоко вдохнул. — Это не моё имя. — Тогда как твоё имя? — спросил Монтана с заинтересованной улыбкой. — Док. Пожалуйста, зовите меня Док. Монтана наклонился и поцеловал его в лоб мягкими тёплыми губами. — Пусть будет Док, — согласился он.