Белокрылая

      Аластар первый пришёл в себя, и, будучи на редкость сообразительным и предприимчивым, уступая в прозорливости лишь греческому Гермесу и римскому Меркурию — что, по сути, одно и тоже, — подхватил обоих засмотревшихся ангелов под руки, спасая нерадивых зевак от запретного зрелища. Праведный гнев никого бы не удивил, так что от храма лучше держаться подальше, пока это возможно — естественно. Ему-то дважды повторять не следовало; грозный, явно враждебный тон командиров лишний раз напоминал.       Дисциплина в армии всегда обязательна, и она нередко играет одну из важнейших ролей в сражениях. Чем больше безвольных, но послушных останется солдат, тем масштабнее и продуктивнее будет воинство. Остальных отчислять не станут, иначе они могут начать действовать во вред или куда хуже, присоединиться к кому-то еще. От неугодных — неправильных — лучше избавляться сразу.       Ангел без чина и звания, не занимавшийся никакой важной деятельностью, и поступивший в отряд лишь из милости Светоносного, без труда завоевал всеобщую симпатию своими незаурядными способностями и врождённой тягой ко всякому рода авантюрам. Безусловно, в кандидатах на "выбывание" стоял первым. Он часто вовлекал сослуживцев в сомнительные проделки, среди которых и отлынивание от работы, и "маленькие" пакости соседним гвардиям — отрядам, и несогласованное посещение земли. Не зная того, Люцифер сам способствовал свободомыслию — не только одного — любимца, не сильно скрывая соперничества да закрывая глаза на проделки.       Аластара отличали живые — полные искрящегося, как огниво, любопытства, — глаза; длинная, острая, как лезвие, неподдельно лукавая улыбка; нахмуренный лоб — знак нескончаемых дум, не на год и не два состаривших ангела. Образ же завершает излишняя болтливость, действующая вопреки всем этическим нормам божественного воинства. Совершенно неподражаемая испорченность совместно с полным не послушанием — страшное дело.       Белокрылая утверждала, что из него мог выйти неплохой мыслитель, старательный последователь Гомера, искусный мастер слова или неплохой руководитель, уважай он хоть немного собратьев, не равняя их с пушечным мясом. Но смириться с равноправием, как и бросать оружие он был не намерен; что-то притягивало его к раскалённым клинкам и блеску металла, омываемого чистейшей святой водой. И этого дикого, почти звериного огонька, проскальзывающего в бесцветных, опустевших глазах, как гром на ясном небе, было достаточно, чтобы близ стоящая серафим нервно сглотнула и отошла в сторону, как бы боясь быть задетой этим молниеносным, вмиг ожесточившимся взором. Слишком одержимой казалась эта тяга к насилию.       Азазеля пробкой вышибли из центрального зала под недовольное причитание — ругательства — и шум гулких, вовсю трепавших голосов. Словно какое-то небывалое торжество охватило ангелов, руководило их бессмысленным волнением. Но на свежем воздухе тем для разговоров совсем не осталась, как бывает всегда, когда все что объединяет людей — недостоверные сплетни и гауптвахта. А так как второго никоим образом не намечалось, то первое тоже отошло на задний план.       Суматоха вскоре прекратилась, и стихшая, насытившаяся небылицами и россказнями толпа распустилась восвояси.       Одна лишь троица, не следуя правилам и позабыв устоявшиеся кодексы замерла около лестницы, прячась за кроной деревьев. Вероятно, торопиться больше некуда. Колея событий и без того рвётся вперед, нарушая всякие грани разумного.        — Вы ведь все понимаете? — спокойным, участливым, как если бы он узнавал погоду или расспрашивал о делах, голосом удостоверился Аластар, отстукивая ногой нервный ритм. Казалось, что вскоре он не выдержит и начнет прыгать на месте или ходить из стороны в сторону. Слишком много волнений искорками играло в остывшей душе. Словно вся история состоялась лишь для того, чтоб ангел встрепенулся. Если так, то выходило удачно.        — Что именно? — шёпотом ответила Безымянная за собрата, словно произошедшее еще являлось величайший тайной, да и к тому же смертельной.        — Тогда не стоит врать, как всё прекрасно. — Выдохнул он так, как делали это всякие самовлюбленные кокетки, больше для привлечения внимания, чем от усталости. К слову сказать, он казался бодрее обычного, словно утром облился холодной водой или попал в долговременную опалу. Все время он поглядывал по сторонам, постукивал ножкой, и барабанил пальцами по стволу дерева.        — Тебе-то какое дело? — огрызнулся Азазель в той самой манере, которая многих приводила в замешательство, но, как обычно, оставалась непререкаемой. — Не лезь, понятно? Твои-то перышки не запачканы.       Стоящие на грани жизни и смерти никого не боятся. И, кажется, словно ангел всегда знал, что рано или поздно умрет на службе, так что он предусмотрительно задирал остальных.        — Не о своих перьях я забочусь, а о ваших, невежа. Не по товарищески бросать в таких передрягах друзей, — на последнем слове он сделал особый, наполненный желчью, акцент. — Ах да, оставляя вас в такой беде, моя незапятнанная честь будет омрачена упреками со стороны сослуживцев. Неужто я, Аластар, похож на подлеца? — и он, словно желая получить полное доверие публики, возвел руки к небу и страдальчески подвел глаза, отчего серафим невольно прижался к стене; до того душераздирающая пред ним предстала картина. Словно великомученик снизошёл к живым грешникам.        — Похоже, ты сам вляпался и хочешь прикрыть свой священный зад нашими. Только вот каждый сам за себя.       Испуганный, безмолвный крик о помощи отразился на лицах двух ангелов, коим уж точно было, что скрывать. Безымянная написала не одно письмо, а о "делах" Аластара шли такие легенды, что стоило хоть одной всплыть наружу, как поминай, как звали. Не простят. За прямолинейностью Азазеля можно было спрятаться, как за спасительной броней, но помогать он не намерен. Даже больше, настроен враждебно.       Он отличался излишней резкостью, несвойственной не то чтобы ангелам, — даже людям. Нельзя умолчать и о том, что он часто попадал в перепалки, нередко не по своей вине, но испытав на себе все мыслимые и немыслимые наказания. Относились к нему с опаской, что, в принципе, вряд ли могло удивить. Даже имя какое-то несвязное, бессмысленное. Говорили о нем мало, да и говорить нечего. Сам ангел не сплетничал, без дела не болтался, постоянно где-то пропадал. Сам Аластар виделся с ним редко, но встречи все как один — нелицеприятные: то ссора, то выпад, то пугающее затишье. Последнее, без обсуждений, самое опасное.        — Что за беспочвенные предположения ты сеешь? Я действую лишь от чистого сердца.        — Он не врёт, — вмешался излишне кроткий серафим, с долей удивления рассматривающий подвижную мимику сослуживца. Когда еще увидишь такое разнообразие эмоций, такую игру красок. На него хоть экскурсии води.        — Ты тоже несёшь эту чушь? Я не знаю, чего вы хотите, но все впустую. Главное — помочь Светоносному.       Ангел собратьев не любил, даже на писаря посматривал с недоумением — если не отвращением, — больше из зависти, конечно. Да и невдомек, как такое безвольное создание сыскало симпатию командира. Были, конечно, мысли, но совсем не ангельские, обесценивающие в Люцифере не только хорошего лидера, но и идеальное существо, коим он его возвеличил. Уж больно сложно представить, что сам Люцифер когда-либо любил. На самом деле. Без шуток.        — Ох, неужто тебе до сих пор невдомек, что никуда наш архангел не денется; кому он нужен-то? Точно не Михаилу, и не Гавриилу, а Рафаил с ними за одно, зуб даю. Только вот кто-то должен поплатиться, чтобы спокойствие дальше царило на небесах, поэтому нужен...        — Козёл отпущения, — задорно вставил Азазель свои пять копеек.        — В точку, козёл! — Сказал Аластар таким тоном, каким говорил бы с малолетним дитяти. Он еще никогда не был так лаконичен.       Говорят, что общие неприятности сплачивают, превращают в единое целое и заставляют работать сплоченно, как единый слаженный механизм — часы, к примеру. Но в этот раз аксиома действовала полностью наоборот. Совершенно чужие ангелы стояли друг напротив друга и смотрели боязливо, натянуто подергивая уголками губ, как будто только проснувшись ото сна. Каждый открыл для себя таинственное и скоропостижное будущее, полотном распластавшееся пред ногами.