Белокрылая

Your songs remind me of swimming Which I forgot when I started to sink Drank further away from the shore And deeper into the drink

      Своды потолков затмевали своих обладателей великолепием и ослепительным блеском, исходящим от белокаменных стен. Это место хранило в себе столько нескончаемых сил и чистой энергии, сколько воды во всех океанах, морях, реках и озерах. Ангелы же подобно мелким рыбёшкам расплывались по широким залам и коридорам, шелестя крыльями-плавниками. Не все выдерживали нахождение в величественном изваянии, и лишь Люцифер находился там постоянно; он гордился исполинским сооружением, выстроенным в его честь и под его строгим контролем. Архангел величал это храмом, слуги слепо повторяли, восхищаясь перламутровыми узорами, выгравированными на безмолвных колоннах в виде деревьев, полнящихся плодами в виде фруктов и цветов, неведомых и красивых; с затейливыми завитками и углублениями. С виду конструкция чем-то напоминала огромную раковину, своей величиной вызывая множество похвал и возгласов. Дворец с изысканными убранствами под стать своему хозяину.       На потолках мерцали расписные сюжеты притч и былин, передаваемых мудрыми серафимами из уст в уста. Собственноручно выдуманные сказки хорошо использовалась для скрашивания свободного времени и привлечения внимания; они не раз звучали в стенах храма Люцифера.       Их слагали о Боге, любящем всесильном отце, спасающем своих детищ от незримого врага — существа беспалого, когтистого и острозубого, с драконьим хвостом и хищной головой льва, — проглатывающего небесных воинов одним за другим; разрывающим их в клочья зубами-клыками. Победить же это нечто мог лишь истинный герой, сильный не только телом, но и духом, кладезь всех самых лучших качеств. Вот только время шло, а легенды никак не сбывались. Чудовище дремало.       Ссора архангелов — начало конца, погибель всего. Веками держался хрупкий, сберегаемый Высшими мир; если поначалу Бога и посещали мысли о том, что дети могли не поладить, то новая волна накатила нежданно, пошатнув положение каждого в тот момент, когда Эдем находился в самом расцвете. Ничто не предвещало беды.       Как удалось узнать Безымянной, Азазель благополучно, пусть и спешно, добирался до покоев Отца, пользуясь наикратчайшим путем через сад. Но — к счастью или к беде — путь ему каменной стеной преградили слуги Михаила, перехватив послание у самого порога. Сам Азазель твердил — тем самым усугубляя и без того безвыходную ситуацию — об ужасном обращении, выказанным ему в гвардии. Будто его небрежно скрутили — как преступника — и бросили на колени пред архистратигом. Ангел не забыл приплести к своему монологу парочку живописных детальных подробностей. Вряд ли все сказанное стоило принимать близко к сердцу, тем более опираться на слишком уж подробное описание в перепалках; ни для кого не секрет, что серафим мог спокойно — без зазрения задремавшей совести — слукавить и добавить недостающих сведений.       … они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют…       Вот только произошедшее для Светоносного до сих пор оставалось загадкой: каким образом брат так быстро узнал о донесении на людей? Жаль, что было не до поисков предателей. Азазель, по крайней мере, не соврет.       Даже будь у писаря любое — хоть вырванное из величественных крыльев собратьев — перо, небольшая баночка чернил и крошечный пергамент, даже тогда не осмелилась бы она исполнить свой долг, отправив весточку Создателю. Последняя капля переполнила чашу терпения, как и действия Люцифера вышли за рамки разумного. В серафиме бились две сущности: истинного мастера в своем деле, с трудом пробивающего дорогу по шаткой лестнице карьерного роста, сплетённой из причуд архангела, и здравомыслящего существа, согласного по своей природе бороться за истину до последнего вздоха. И пророком быть не нужно, чтобы сказать, миром история не окончится.       Люцифер сорвался с цепи первым, буквально набросившись на Архистратига.       Безымянной стало не по себе; она мертвой хваткой вцепилась в стоящего рядом собрата - Азазеля.       — Останови их.       — Нет, — каким-то равнодушным тоном процедил ангел. — Михаилу пора бы понять, что не стоит влезать в чужие дела.       Пренебрежительные слова ангела ядовитой стрелой поразили серафима, и писарь крепче сжала его руку, метаясь от бессилия, топчась на месте, исподлобья следя самым кротким и испуганным взглядом, всем видом выказывая покорность и готовность принять судьбу.       Безотчетная тревога охватила оробевшую Безымянную, поравнявшуюся с Азазелем. Огромная разница царила в выражении двух этих лиц, безустанно следящих за спором, — трепетание и удовлетворение. Ангел заворожённо высчитывал удары, нанесенные обеими сторонами, представляя нанесенный урон и мысленно выбирая победителя. Лязг доспехов, тяготевших ловкие и юркие тела, молниеносно скачущие по отражающему мрамору. Слишком резкие и быстрые движения, что даже зрение ангелов не способно различить представшей картины. Одержимо вцепившиеся друг в друга фигуры слились в целую, разрушительную энергию, сбивающую с ног.       В глазах зарябило; забегали рои блестящих бликов, напоминавших огоньки в глубокую ночь — звезды, как именовали их люди. Тела становились тягостными и непослушными; руки и ноги словно погрязли в непроходимом болоте. Казалось, природа реагирует на изменения в атмосфере. Сводящий в безумие скрежет — грань между мимолетной жизнью и покойной смертью. Зрелище не для них, не для слабых. Что может остановить неистовый и бушующий что есть сил ураган?       Вразумления? Не их. Бесполезное сопротивление? Нельзя. И молитва слетает с губ, как последний завет. Хоть кто-то на небесах должен не быть глух.

***

      Погода в Су-Фолс была ужасной: небо застлано непроглядными слоями туч, спрятавших блеклое свечение осеннего солнца и неприветливо встречавших новых гостей; пустая, гнетущая своей бесконечность дорога — в никуда; сухие голые деревья, с истлевшими листьями на них — последствия недавнего пожара; а ещё непереносимый, разрывающий своей силой и давящий на рассудок запах гари вперемешку с сыростью и пролитым на асфальте бензином — признаком только-только проехавшей фуры или грузовика.       — Закрой окно, Дин, — обратился Сэм, заметивший пространство, источавшее нестерпимый запах — окно брата, и скривился от тошноты. Старший Винчестер привык к таким ароматам, но вслушался в слова брата без раздражения, по крайней мере, видимого.       Что-то ужасающее было во всем этом мёртвом, но так отчаянно сопротивляющемся пейзаже, оживить который не способен ни один мазок жизни, ни одна кисть свежести и тепла. Стая птиц пронеслась над ними, издавая душераздирающий щебет. Будто умелый музыкант играл на струнах терпения Сэма и воспевал дифирамбы разрухе да убийствам. Что стало причиной пожара? Неосторожно ли брошенная и не до конца потушенная сигара одного из забредшего в лес жителя? Оставленный ли приезжими костер? А может, это развлекался один из всадников апокалипсиса, желавший взбодриться и проверить силы? Увы, братья так и не постигнут тайны.       Окно неспешно было закрыто, и старший снова окунулся в круговорот тяготевших раздумий. Старался не выдавать недовольства из-за преследовавших по пятам сомнений и изнуряющей усталости.       Дин не спал два дня подряд и глоток свежего воздуха — наилучшее лекарство от истомы и бессонных ночей. Это плохо сказывалось не только на его здоровье, но и на внутреннем состоянии. Ни живой, ни мёртвый. Конечно, такому опытному охотнику не раз приходилось отказывать себе в драгоценных часах забытья, но после он всё равно понимал, что это принесет не только благодарность людей, но и бесценный опыт; оставалось неведомо лишь то, чему научит его этот раз: как не сорваться на брате? Как следить за дорогой? Как не сойти с ума во время апокалипсиса?       Сэм не хотел тяготить его бестолковыми разговорами, которые, как обычно, не приведут их к согласию, а только ухудшат ситуацию, сведя только сложившиеся концы в противоположные стороны. Начинать все сначала не было желания. Около недели младший Винчестер подготавливал Дина к серьезному разговору по душам — пусть время оказалось не лучшим, но неизвестно, какие неприятности разлучат их позже — так что начинать пора.       — Нам нужно поговорить, — машина резко остановилась, и Сэм с силой вжался в сиденье Импалы, затем откинулся вперёд. С этим надо что-то делать.       Он сам — если потребуется — сядет за руль.       — Да, Сэмми! Да! Время ты нашел подходящее, — прошипел Дин, и сам удивился новому грубоватому звучанию своего голоса, ощущая: мог переборщить.       — Ты знаешь, что происходящее добром не кончится, и в этом виноват я. Я убил Лилит, пил кровь Руби, выпустил Люцифера на свободу.       Сэм виновато потупился на месте, набирая воздуха, будто дожидаясь одобрения брата. Дин слышал это вступление тысячи раз, и его интересовало лишь то, сможет ли младший продолжить. Вину он признавал и раньше, осуждал себя постоянно, но извиниться...       — У тебя пять минут, — буркнул Винчестер-старший, и если не обращать внимания на напускную скуку, в его словах можно усмотреть и другой смысл: если будешь нести тоже самое, что и вчера, то можешь смело заткнуться на второй минуте, потому что слушать раскаяния устал. Такая немногословность была главным одобрением для Сэмюэля.       — Ты дорог мне, и что бы не случилось, помни это. — Набрав воздуха, он продолжил. — Мы часто ссорились, не переносили друг друга... — выждал паузу, и понял, что сболтнул лишнее, — но ты единственный, на кого я могу положиться; кого я люблю и перед кем готов раскаиваться... Если ты думаешь, что эти слова ничего не стоят, то ошибаешься. Это все, что осталось важным. Я больше не буду повторять, — и стиснув зубы, он откинулся на сиденье и нервно сжал воротник, комкая выглаженную рубашку — то ли от обиды, то ли от волнения. Это не осталось незамеченным от пристального взора Дина.       Слова эти были отлиты свинцом и пулями — насквозь — и пронзали не только затылок Винчестера-старшего.       Сэм нетерпеливо считал не минуты, — секунды до приезда; ожидая не то одобрения, не то задорного смешка. Никогда поездки не давались ему так тяжело, отчего хотелось выпрыгнуть из машины и убежать далеко-далеко, хоть в чащу леса, где не достанет ни Дин, ни Сингер, ни Люцифер.       Произносить ничего незначащие слова и ничем не подкрепленные слова легче, чем молвить от сердца, бьющегося в унисон с барахлящим мотором. Какая-то неопределенная, тяготевшая братьев своей неизбежностью тишина повисла самой жалкой, и пищащей слезливую песенку в дешевых мелодрамах пташкой.       — Скоро все встанет на свои места, — с трудом выдавил Дин, сам до конца не понимая значения этих слов. Сэмми расценил это как "прощаю" и остался доволен.       Им просто не повезло родиться не у тех людей, не в том городе; жить не на той улице, не в той квартире, даже в неправильной комнате. Кто-то, ответственный за судьбу, чертовски напортачил — перепутал. Только вот именно на эту справедливость братья готовы наплевательски закрыть глаза, не ища врагам возмездия, а себе жалости и наград, питаясь и засыпая в дешевых мотелях, перебираясь с места на место, зарабатывая деньги в азартных играх. Пока в багажнике есть стволы, а в передатчике гремит рок, Дин будет чувствовать себя в порядке, улыбаясь особенной, дьявольски загадочной улыбкой, и уверенно нажмет на педаль. Уверенность старшего передается и второму Винчестеру, словно осознавшему небывалую тайну бытия или раскрывшего подробности пожара, свидетелями которого им так и не удалось стать.       Принесет ли авантюра удачу, погубит ли их, они будут ступать дальше всё так же уверенно, не оглядываясь назад и не заглядывая в будущее, потому что привыкли к неопределенности, в которой каждый неуверенный шаг способен разлучить навсегда.

***

      Что может сделать дитя обстоятельств, с рожденья обреченное на бесследное существование и безызвестную погибель? О таком ребенке не замолвят словечко в священном писании, не упомянут в истории. Он рожден быть массовкой в захватывающем кинофильме; актер второго плана, заброшенный матерым режиссером на сцены лишь для сохранения интриги, а не для собственной, значащей хоть что-то роли. На что надеялся Миллиган, изо всех сил учащий задаваемые конспекты, занимаясь подработкой и общаясь с такими же невесомыми людьми, пока его братья бороздили просторы Америки в поисках сверхъестественных созданий? Что могло заменить ему блеск величия на мнимое благополучие? Незабвенную славу на обыденные будни? Дом небесный на земной?       «Что за человек молит о здравии?»       «Мальчик»       «Который Винчестер?»       «Всего лишь Адам»       Навязчивые сны лозами опутывали дремлющее тело, укутанное плотным одеялом. Лесть проникла в него пьянящим хмелем и одурманивающим запахом, лелея задетое тщеславие, зашивая растерзанную гордость, готовую было преклониться пред обстоятельствами и сломя голову просить прощенья.       Боль давно отступила, только разум рысью скрылся из пределов сознания, оставляя парня в сонном, неподвижном состоянии, пока тревоги птицами разлетались по дальним краям. Он дремал сладким, почти что младенческим сном и видел красивый конец, при котором все живы, герои вознаграждены, а злодеи получили по заслугам; братья хлопали его по плечу, а ожившая мать повисла на шее. Было ли это пророчество спасенья, посланного Богом, или ребяческие грезы, сотканные из переживаний прошедших дней — ему плевать.       Мальчик по имени Адам, который почти Винчестер, больше не в теле. Его нет дома, но едва ли это останется хоть кем-то замечено.

***

      — Не смей, Михаил, — озлобленно выплюнул запыхавшийся Люцифер, словно загнанный охотником зверь, в лицо архангела, державшего руку на ножнах. — Ты не имеешь власти в моих владениях. Убирайся! Сейчас же!       — Тебе пора было усвоить, — и сталь сверкнула на солнце, — что за все ошибки должен кто-то платить. — Он говорил не спеша, сверля брата леденящим взглядом. — Так почему же не он? — уже с вызовом прошипел архангел, рывком вытаскивая Светоносного из беззаботных грез "праведности", указав наконец-то на одного из виновников спора — Азазеля.       — Нет! — голос прозвучал отчаянно, но никак не грозно и повелительно. — Я не дам тебе совершить это.       Михаил любил брата так, как мог позволить себе самый сдержанный ангел, держа всех на дистанции, не позволяя эмоциям нарушать такт событий, не поддаваясь на колкие высказывания и выпады собратьев, воспринимая это как нелепые и по-детски смешные попытки привлечь к себе внимание.       Люцифер — ребенок с очень большими амбициями и до странности сочувствующим сердцем, полным багажом тщеславия, заполненным высокомерием и эстетической тягой к прекрасному. Он искажал кодексы и приспосабливал их по своим нуждам, видя красоту во всём — толком не интересуясь ничем, — кроме людей, вечно маячивших перед глазами, и попадавших под горячую руку. Будучи не только красивым, но и сообразительным ангелом, преданным и влюбчивым, он был любимцем Отца. Словно Господь специально создал его не таким, как других детей — взбалмошным, энергичным и резким настолько, что он никогда не стал бы молчать.       Михаил же, вечно хладнокровный и терпеливый, не мог так же открыто и распростерто отдавать и принимать любовь, оставаясь на месте второго; не ненужный, но, скорее, запасной вариант. Бракованный. Немножко.       Лицо Светоносного полно красок и нереально ярко пестрит эмоциями по сравнению с покорным и почти бесцветным ликом брата. Совершенно разные архангелы, несмотря на явные отличия в поведении, были связаны особенной, непонятной никому связью в обличье стальной, выкованной из крепчайших металлов, небесной цепи. Но даже это не позволяло одному понять непосредственность другого, обличенного в ярчайшие шелка, и сопровождаемого огромной свитой подражателей. Его ценили, его превозносили, рядом с ним хотели быть.       Таким образом, ангелы приобрели не только волю, но и силу, довольствуясь покровительством денницы Бога. Существа, возомнившие себя безупречными, укрывались под тенью крыльев и воспевали не о славе Отца, а Люцифера. Словно даже небесное светило поклонялось архангелу, сопровождая его на каждом шагу; непосильная ноша и немыслимая роскошь быть любимым всеми, которую он не мог ни выдержать, ни принять. Непостоянство. В нем были заложены совершенно невообразимые для столь легкомысленного существа идеи о любви, правосудии и милосердии. Светоносный неумело — но старательно — прививал другим добродетели, о полных значениях которых и не ведал. Какая-то внутриутробная, вбитая в него, словно вирусная программа, привычка заставляла повторять то, что так желали услышать другие. Дефектный с самого начала, он не испортился, он был рожден испорченным. Любил как-то грязно и пошло, по собственнически подчиняя партнера; нёс добро как-то театрально и наигранно, будто творил по хорошо вызубренной пьесе; справедливость заключал в собственную выгоду и искаженную правду.       Михаил усердно бился от бессилия в попытках исправить прямолинейность архангела, скрыть хотя бы малую часть его зарождавшихся пороков; понятие греха не существовало, архистратиг сам расценивал поступки брата, и сам решал, приемлемы они или нет.       В мире без правил и законов, существа с рожденья обречены на беспечное житие, только отсутствие правил нравилось далеко не всем. К тому же, их отсутствие отнюдь не являлось причиной невыполнения простейших этических норм, которые появлялись таинственным и неизвестным образом, писались незнамо где и не понятно кем, но требовали к себе беспрекословного подчинения.       Нельзя выйти из воды, не намокнув, только Михаил уступать не намерен, ведь если Отец узнает — а он узнает — о том, что где-то произошел столь вопиющий случай, неизвестно, чем окончиться дело. И кому поверят. И кого обвинят в итоге: простого слугу или халатного архангела?       Вызов брошен. Если бы архистратиг отказался от боя — его постиг бы неминуемый позор; ведь он не смог не только наказать виновного, но и доказать преступление, тем самым пресмыкаясь пред младшим братом. Следовательно, остаться одному, да и отвечать за недоразумение.       Приклонись Люцифер, в гвардии пошли бы шепотки о несостоятельности командира, его робости и трусости, что лишило бы его уважения, пошатнув и испачкав безупречное положение. Расскажи Михаил о его причастности к делу, последствия которого предстали пред ним только сейчас, — и наказание не закончилось бы недолгой ссылкой или жестким бойкотом. Позволить обвинить Азазеля — низкий поступок, слишком низкий для гордого и правдолюбивого ангела.       — Вам не надоело устраивать представления? — с плохо скрываемым волнением произнес появившийся у распахнутых дверей Гавриил, театрально взмахнув рукой и наигранно приклонившись. — Сейчас же расходитесь, это вам не театр.       — Мне есть чему волноваться или это всё же дружеское объятье? — уже тише прибавил он, оглядев сцепившихся братьев своим осуждающим, но оттого не менее проницательным и любопытным взглядом медовых глаз, неодобрительно кивнув головой.       — Дружеское, — обидчиво бросил Люцифер, отстраняясь от брата и замечая, что вокруг них собралось немало зевак.       — На что смотрите, разини? Давно не видели семейных разговоров? —разозлено упрекнул Гавриил, недовольный тем, что узнал обо всем чуть ли не самым последним. У Михаила ничего не выпытаешь — смолчит; а Люцифер слишком гордый, чтобы жаловаться.       На лице младшего архангела сияла яркая, как мерцание звезд, немного натянутая, но не потерявшая своего невинного очарования, улыбка, делавшая его моложе собратьев. Он заботливо приобнял обоих архангелов и моментально отдалился, не желая затягивать "трогательную" встречу, которая — без сантиментов сказать, — была в тягость всем архангелам. Прекрасно понятно, что всё не в порядке, да только задача Гавриила — быть послушным сыном, хранителем семейного очага и спорным канатом, перетягиваем обоими братьями на свою сторону; этакая специфичная Елена Троянская.       Гейб не слепец, он превосходно знал, до чего мог дойти начавшийся конфликт, и не явись сейчас, храм разлетелся бы в клочья, а в придачу с ним и все любопытные; только спасенные ангелы услуги не воспримут и благодарны не будут; зачислят на его счет грубость и невежественность. Только ему всё равно. Архангел видел, как накалялась сталь.       Лицо Гавриила, до этого спокойное и смиренное, исказилось лёгким раздражением, а улыбка слетела так быстро, что не осталось и тени следа от беззаботного ребенка — здравомыслящий ангел. Он обернулся, и убедившись, что зал пуст и за ними никто не наблюдает, рывком обхватил под руки архистратигов, увлекая их в сторону затемненных коридоров.       — Вы хоть понимаете, что наделали? — несмотря на напускной пренебрежительный тон, было слышно, как голос дрожит. Не зол, испуган.       — Кто? — осведомился Люцифер, наблюдая за маской непоколебимости брата, нацелившегося узнать всю правду из первых рук, и уж точно не желавшего выслушивать пустые оправдания, — Кто тебя вызвал?       — Я до сих пор удивлен: на этот гам мог прийти и Рафаил. Какой позор... Где письмо?       — Так ты знаешь? — настороженно удостоверился Михаил, пораженный осведомленностью брата.       — Конечно, где оно? — На что старший протянул ему аккуратно сложенный свёрток, но тому достаточно было лишь удостовериться, что главная улика в доверенных руках; Гавриил одобрительно кивнул, его тревога понемногу спала:       — Это все? Был ли кто-то при написании?       — Да, пара свидетелей: двое... трое. — Осекся Светоносный.       — Михаил, если тебе дорог я и наш брат, то ты сегодня же сожжешь донос, и, по возможности, особо разговорчивых; мы можем на тебя положиться?       — Не нужно требовать клятв, я внемлю. — И высокомерно вскинув голову, архангел продолжил. — Не взыграй в нем чувство собственного превосходства, все бы окончилось иначе...       «Это — война» — чуть не высказал он, но оставил столь спорную точку зрения при себе; спорить с младшим хотелось меньше всего, а укор медовых глаз ранил хуже любого остро заточенного клинка.       — Азазель — мой лучший подчиненный. — Но про «друга» умолчал. Да и друг ли? Верный слуга, да только пешка.       — Ты заигрался. Завтра я созову импровизированный суд, раз вам так угодно. Если хотите помочь — не являйтесь.       Михаил заговорил снисходительно, отчего оба брата прониклись к нему доверием, принимая иллюзорное спокойствие за прощение, только архистратиг не прощал. Слишком сильное чувство горечи посеял Светоносный в тот день.