Мы вернёмся

      Рабочий день в съемочном павильоне «Мосфильма» стремительно подошёл к концу. Почти незаметно, будто кто-то одним движением выключил всё, что ещё недавно наполняло это место шумом, голосами и жизнью. Свет погас, растворившись в высоких потолках павильона. Музыка затихла, не оставив после себя даже слабого отголоска. Массовка разошлась, унося с собой обрывки чужих эмоций и гул обсуждений. Вслед за ней исчезли и модераторы, спешившие поскорее добраться до дома и отдохнуть перед новым рабочим днем.        И только хрупкая блондинка, словно тень, сумела ускользнуть от посторонних глаз. Нарушая все правила и впервые так легко отмахнувшись от собственных дел, она решила остаться.       Просто потому, что вдруг почувствовала — ей можно.       Всё те же красные кресла стояли на своих местах, вновь развернутые спиной к сцене, как будто намеренно отгораживаясь от неё. Всё та же сцена — непривычно тихая, почти чужая. И на ней всё так же нелепо продолжал гореть маленький крестик, упрямо напоминая участникам их точку, их шанс, их возможность заявить о себе и своем таланте.       По бокам виднелись огромные руки — те самые, которые когда-то для неё и ещё троих мужчин стали «вилками», поводом для шуток и маленьким ритуалом, понятным только им.       Красная комната вновь опустела, и эта пустота отзывалась внутри странной гулкой тишиной. А ведь всего час назад там стояли участники и их команда поддержки — смеялись, спорили, переживали так искренне, что это чувствовалось даже здесь.       Всё тот же суфлёр по-прежнему висел на своём месте, над креслами, и в памяти будто оживал голос незаменимого Дмитрия Нагиева, раз за разом читающий приветствия и прощания, рекламу и подводки к номерам. А еще вспомнился Константин Львович Эрнст и тот самый момент, когда он так легко и играючи отправил «четвёрку» на заслуженный отдых, словно поставив точку там, где её совсем не ждали зрители.       Картинки всплывали одна за другой — яркие, живые, слишком настоящие, чтобы быть просто воспоминаниями. Они накатывали волнами, не давая отвлечься, а потому она даже не сразу заметила, как горячие слёзы заскользили по щекам, обжигая кожу, оставляя после себя солёные дорожки.       И всё же она улыбалась — тихо, упрямо, почти вопреки.       Несмотря на то, что её кресло уже не её, что теперь на нём чужое имя, выведенное аккуратно и без всякой памяти о прошлом. Несмотря на то, что привычные «Агутин», «Градский» и «Билан» остались где-то там — в старых выпусках и в архивных кадрах, в фотографиях, где все четверо сидят рядом, улыбаются так легко, будто впереди у них ещё целая вечность.       Теперь фамилии её любимых, бывших коллег на этих красных «каруселях» можно увидеть лишь пересматривая старые сезоны или разглядывая снимки, в которых навсегда застыло это ощущение — всё только начинается. И только сейчас она осознала в полной мере, что у всего есть конец. И эта мысль больше не казалась далёкой. Она пожирала изнутри, не давая отключиться и забыться.       Тихонько вздохнув, она вновь окинула взглядом всю площадку — медленно, задерживаясь на каждой детали, словно боялась что-то упустить. А затем решительно подошла к креслу, на котором ещё совсем недавно было написано «Пелагея», и села, не скрывая той почти детской радости, что неожиданно вспыхнула внутри. Пальцы осторожно пробежались по подлокотникам, узнавая их на ощупь. А после, облокотившись на «тумбочку», как они когда-то называли её между собой, она обхватила руками кнопку — ту самую, от нажатия которой до сих пор зависела чья-то жизнь.       Как же она любила это чувство — момент, когда вдруг ясно понимаешь: от твоего выбора сейчас зависит чья-то судьба.       — Всё те же… — едва слышно прошептала она, одной рукой смахивая с лица очередную слезинку, а другой продолжая держаться за кнопку, как за самое дорогое, что у неё осталось из недавнего прошлого.       Она долго сидела так, не двигаясь, всматриваясь в знакомую аппаратуру, в очертания, которые раньше казались обыденными, а теперь вдруг стали почти родными. Пыталась заполнить ту пустоту, ту внезапную нехватку «Голоса», которая появилась слишком резко, слишком неожиданно. Ведь только сейчас — увидев в этих креслах других людей, заметив другие имена — она вдруг по-настоящему поняла, как глупо было думать, что любовь к этой атмосфере пройдёт быстро, растворится без следа, уступив место чему-то другому. Что она сможет просто уйти, вернуться к музыке, к группе — что этого окажется достаточно.       Нет.

***

      Она продолжала сидеть в кресле, почти не двигаясь, снова и снова прокручивая в голове воспоминания — как старую плёнку, местами затёртую, местами слишком яркую, чтобы быть правдой. Кадры сменяли друг друга неторопливо, с той особенной вязкостью времени, которая приходит только вместе с тишиной. Она была уверена, что сейчас она здесь одна — в этом огромном, опустевшем пространстве, где теперь можно было позволить себе всё: задержаться, дотронуться, вспомнить, прожить заново.       Но нет, она была уже не одна.       Он опоздал — как всегда чуть больше, чем планировал. Собираться начал ещё за неделю до съёмок, мысленно возвращаясь сюда задолго до этого дня, но в итоге всё равно выбежал впопыхах после эфира на радио, с ощущением, что снова не успевает. В студии его встретили объятиями, знакомыми улыбками, той самой теплотой «своих» людей, которые сразу же, не скрывая эмоций, принялись делиться новостями, обсуждать «заменителей», шутить — чуть громче, чем нужно, словно пытаясь перекричать неловкость.       И именно тогда, сквозь эту живую, шумную толпу, он заметил её.       Она двигалась осторожно, почти незаметно, словно боялась задеть лишний взгляд. Хрупкая, сосредоточенная, с тем самым выражением лица, которое он слишком хорошо знал. Она бродила по коридорам, явно стараясь раствориться в пространстве, но разве это возможно здесь? Здесь, где каждый поворот пропитан любопытным взглядом кого-то ещё.       Нет.       И потому он пошёл за ней — сначала неосознанно, почти машинально, а потом уже вполне осмысленно, как тень, стараясь не выдать себя ни шагом, ни лишним жестом. Лишь позже, наблюдая, как она оглядывается по сторонам и, убедившись, что никого нет, проскальзывает внутрь, в те самые стены «ада», как когда-то значилось на двери, он окончательно понял её план.       Оказавшись внутри, он замер, спрятавшись в тени — в каком-то углу, который раньше даже не замечал. Глаза медленно скользили по знакомым деталям, и в груди поднималось странное, почти болезненное чувство невозможности. В этом году он не выйдет сюда в сентябре, не посмотрит в камеру, не скажет своё привычное — то самое, которое когда-то прозвучало так легко и вдруг стало почти символом:       «Это снова началось! Это невероятное ощущение вечного праздника, друзья!»       Может, он сказал это всего раз. Может, потом это подхватили, обыграли, передразнили — неважно. Сейчас было важно лишь то, что этот «вечный праздник» вдруг закончился слишком быстро. И его стало не хватать задолго до сегодняшнего дня.       В июле не было звонка от Юрия Викторовича Аксюты. Того самого, которого он ждал последние три июля, даже не признаваясь себе. Никто больше не просил остаться ещё на сезон, не уговаривал, не тянул обратно. Им сказали всё заранее — ещё перед Новым годом, почти буднично, словно речь шла о чём-то незначительном:       «Вы молодцы, но мы рискнём и поменяем наставников».       Тогда это прозвучало легко. Тогда это даже казалось правильным. Он был доволен и счастлив, как и все его коллеги. И она тоже… Та самая блондинка, которая сейчас сидела в кресле и не знала, что он здесь. Она радовалась, говорила, что наконец-то можно будет отдохнуть, выдохнуть, пожить по-другому и для себя.       Они тогда многое пообещали друг другу. Встречаться. Созваниваться. Писать — хотя бы иногда, просто так. Но время, как всегда, оказалось сильнее. Обещания остались словами — лёгкими, почти невесомыми, сказанными больше для утешения, чем всерьёз. Он до сих пор помнил её взгляд — немного растерянный, сдерживающий слёзы. И то, как она почти упрямо просила: не исчезать, не теряться, не превращать всё это в воспоминание.       Сейчас он видел её впервые после того самого финала. В декабре. Он видел её впервые в этом году. И, наверное, только это странное чувство недосказанности — и ещё какое-то тёплое, почти обжигающее ощущение, которое она каким-то образом сумела передать ему даже на расстоянии, — заставило сейчас забыть обо всём. О времени, о правилах, о том, что их могут заметить, что им может достаться за это. Он просто шёл за ней, позволяя себе не думать о последствиях. Потому что сейчас это действительно было неважно.       Заметив, как она уверенно направляется к одному из кресел — к тому самому, которое когда-то принадлежало ей, — он невольно улыбнулся. В этой улыбке было что-то мальчишеское, почти забытое. Сейчас он и сам не отказался бы сесть в своё кресло, в этот нелепый «подстаканник», как они когда-то его называли, и со всей силы нажать на красную кнопку. Так, чтобы наверняка, чтобы это ощущение снова разлилось по телу и больше никогда его не покидало.       Однако вместо этого он решил немного поиграть.       Осторожно выбравшись из своего укрытия, стараясь не издать ни звука, он быстро пересёк пространство и оказался на сцене. Прямо на том самом красном крестике, который всё так же горел — упрямо, будто не признавая, что рабочий день на сегодня давно закончен. Видимо, кто-то действительно забыл его выключить.       Он замер.       Впервые стоял здесь один. Впервые кресла были развернуты к нему спиной. И впервые в этой тишине он чувствовал не пустоту, а странное, почти детское предвкушение. Улыбка сама собой коснулась губ, и он, сам того не замечая, на мгновение вошёл в роль — представил, как это могло бы быть. Как он выходит, как звучит музыка, как кто-то нажимает кнопку.       Он был уверен — она обязательно узнает и поймёт.

***

      Услышав до боли знакомое пение, она сначала замерла, не веря своим ушам. Слишком родной голос, слишком знакомые интонации и мелизмы. Однако разум упрямо пытался найти объяснение, списывая всё на усталость, на воспоминания, на разыгравшуюся фантазию. Она сидела неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники, и не понимала, что делать: поверить или продолжать убеждать себя, что это лишь игра воображения.       И только когда вместо припева прозвучало тихое, с едва заметной улыбкой в голосе: «Нажимай на кнопку, Поль», — всё встало на свои места.       Сердце дрогнуло, сбилось с привычного ритма. На мгновение она задумалась: если нажать сейчас на кнопку — их присутствие не останется незамеченным, утром обязательно начнутся расспросы, и Аксюта, без сомнений, устроит целый разбор, пытаясь найти виноватых. Эта мысль мелькнула и тут растворилась, стоило ему лишь повторить свою просьбу.       И она нажала.              Резко, не позволяя себе передумать, отбрасывая прочь и сомнения, и правила, потому что скучала — так же, как и он, только всё это время боялась признаться даже самой себе, откладывая звонки, убеждая себя, что у него и без неё хватает забот.       Кресло мягко пришло в движение, разворачиваясь, и когда её взгляд наконец встретился с его карими глазами, она уже не сдерживала себя: улыбка расплылась по лицу, глаза загорелись, ноги сами собой начали болтаться, ладони — хлопать, словно у ребёнка, которому только что вернули что-то очень важное.       Слёз больше не было — только чистая, искренняя радость.       — Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, — проговорила она, стараясь сохранить серьёзность, но голос предательски дрожал от смеха и волнения.       — Меня зовут Дмитрий Билан, мне тридцать три, я из Москвы, — с той же лёгкой игрой ответил он, едва сдерживая желание сразу подойти к ней. — И, знаете, Пелагея, я очень рад, что больше никто не повернулся, потому что хотел именно к вам.       — Правда? — она прищурилась, будто оценивая его, но в глазах уже плясали искры. — Тогда добро пожаловать в команду… И обнимашки!       Она вскочила с кресла и, не дожидаясь ответа, шагнула к нему, раскрывая руки.       — Димка… — выдохнула блондинка уже в его объятиях, и в этом слове было столько всего, что любые дальнейшие слова казались лишними.       Он обнял её крепко, почти жадно, прижимая к себе, будто боялся, что она вот-вот исчезнет.       — Я скучал, Поль, — тихо произнёс он, зарываясь лицом в её волосы, узнавая знакомый аромат — тот самый, который, казалось, не изменился ни на йоту. Его любимый. И это простое «скучал» вдруг оказалось тяжёлым, наполненным всем тем, что он так и не решился сказать ей за эти месяцы.       — А ты тут откуда взялся? Я тебя не видела, — Пелагея попыталась чуть отстраниться, но он не спешил её отпускать, и тогда она просто упёрлась ладонями в его грудь, поднимая взгляд. — Ты вообще как здесь оказался?       — Опоздал, — усмехнулся Дима. — А потом смотрю — какая-то хитрая блондинка прокрадывается на сцену. Ну и решил поддержать её авантюру. А ты чего задумала?       — Просто… — Поля опустила взгляд, подбирая слова, — Я пришла сюда почти в самом начале съёмочного дня, посмотрела на новых наставников, вспомнила, как радовалась, когда нам сказали, что мы свободны… А потом вдруг поняла, что скучаю. По всему этому. По суете, по наставлениям Аксюты, по девочкам, по вам…       Она всё-таки высвободилась из его объятий и отошла к сцене, проведя рукой по её краю, словно проверяя, настоящая ли она. Присев, она кивком позвала его рядом и, когда он сел, продолжила уже тише:       — Смотрю на наших заменителей и понимаю, что ничего хорошего не будет. Они не такие, как мы. Да, не скромно, но всё же… — Поля взглянула на него и вдруг заметила эту странную, чуть задумчивую улыбку. — Ты меня вообще слушаешь?       — Слушаю, — ответил Дима, сжимая её ладони в своих.       — А чего тогда улыбаешься? Мне вот вообще не смешно, — блондинка демонстративно отвернулась, но пальцы так и не разжала.       Билан выдохнул, притянул её ближе, обнимая за талию, и на секунду снова спрятал лицо в её волосах, словно собираясь с мыслями.       — Мы вернёмся, Поль… Это просто пауза, глупенькая, — тихо произнёс он, и в голосе уже не было ни игры, ни шутки. — Мне сегодня сказали, что в пятом юбилейном сезоне хотят вернуть нас. Всех. Только всё будет зависеть от нас — согласимся ли мы. И только все вместе.       Пелагея резко повернулась к нему, всматриваясь, будто пытаясь уловить хоть малейший намёк на шутку.       — Ты врёшь… — Пелагея резко повернулась к нему, всматриваясь, будто пытаясь уловить хоть малейший намёк на шутку. — Если хочешь меня утешить, выбери другой способ, этот мне не нравится.       — Я серьёзно, Поль, мы вернёмся, — мягко ответил Дима и коснулся губами её виска, вновь переплетая их пальцы.       Она больше не спорила — только крепче прижалась к нему, будто боялась, что он исчезнет, отпустит, и всё это снова окажется лишь воспоминанием.       И где-то на границе сознания, почти одновременно, у обоих всплыли слова Гарика Сукачёва: «Да здравствует любовь, ребята!» — и тот самый момент, когда они в последний раз позволили себе быть настоящими, не скрывая ни эмоций, ни чувств, ни этой тихой, упрямой связи, которая, как оказалось, никуда не исчезла за время разлуки.       И они сидели на краю сцены — рядом, в объятьях друг друга, всеми фибрами ощущая это присутствие, это тепло, которое невозможно спутать ни с чем. Счастливые — тихо, без лишних слов, без той показной радости, которая когда-то сопровождала их здесь. Просто счастливые тем, что этот момент случился.       Каждый думал о своём, не решаясь разрушить эту хрупкую тишину словами.       Мысли текли медленно, переплетаясь с воспоминаниями и осторожными, почти несмелыми мечтами о будущем. О том, что всё ещё может вернуться. Что однажды они снова будут приходить сюда — не украдкой, не прячась, а как раньше, почти каждый день, на репетиции, на съёмки, на этот бесконечный, утомительный и такой любимый круговорот.       И, может быть, в одной из таких встреч, среди привычного шума, света и чужих голосов, найдётся момент — короткий, почти незаметный для остальных, когда они наконец скажут друг другу то, что так долго оставалось между строк, между взглядами, между случайными прикосновениями.       А пока к ним вела лишь эта белая дорожка, тонкой линией прорезающая пространство. Их связывали воспоминания — тёплые, живые, ещё не успевшие стать прошлым до конца, и укрывала тишина, мягкая, почти бережная.       Слова сейчас действительно были не нужны.