О том, как жизнь жнеца алого изменила маникюрная пилочка малая

Написать эту главу мне помогала безумно красивая композиция Фрэнка Дювала, идущая на полнолуние и насыщающая меня энергией луна, и потрясающие арты, которые вы можете увидеть ниже, и авторам которых я хочу выразить свою самую искреннюю благодарность за их труд http://my.mail.ru/music/search/frank%20duval%20-%20touch%20my%20soul?ref=gomailru-music http://postimg.org/image/z68vbzzcd/ http://postimg.org/image/6nyqja97h/ http://postimg.org/image/g726leyvz/ http://postimg.org/image/p6playtr9/ Жертвой Грелля сегодня должен был стать двадцатилетний Чарльз Уильямс. Несколько часов назад у него родилась дочь, и он спешил к жене, чтобы поскорее увидеть ее и малютку. Но смерть часто забирает людей в самые счастливые минуты их жизни; шел мокрый снег с дождем, смешиваясь, они превращались в кашу под ногами, под которой был скользкий слой льда. Молодой человек очень спешил, и это стало для него роковой ошибкой. Поскользнувшись, он упал прямо на острый, невидимый под снегом, камень, и раскроил себе об него череп. Грелль с бензопилой подоспел как раз вовремя. Несколько секунд, пока тело несчастного дергалось в предсмертных конвульсиях, он с упоением любовался его кровью, что вытекала из раны и окрашивала дорожную грязь и белый снег в красивый алый цвет. Затем воткнул розу, что держал в руке, в ближайший сугроб, и вонзил косу смерти в тело Чарльза, выпустив наружу пленку с его воспоминаниями. Детство, юность, свадьба, любимая жена, которая ждала ребенка — обычная, ничем не примечательная человеческая жизнь. Зевнув, он потянул бензопилу на себя, но что-то пошло не так, косу заело, и она намертво застряла в теле умирающего. А несобранная пленка с воспоминаниями перестала виться спокойной светящейся спиралью, изогнувшись дугой, она набросилась на опешившего жнеца. Увы, не все в работе ангелов смерти проходит гладко, чуть замешкаешься со сбором — и пленка впивается в твое тело, сжимает его, сдавливает, словно гигантская змея, а потом проникает внутрь, превращаясь в шип смерти, от которого уже нет спасения. Тяга к жизни у этого юноши была очень сильна, он не хотел умирать, желание увидеть новорожденную дочь придавало ему сил бороться со смертью, и чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее светящаяся лента сдавливала грудь и шею Грелля. Он пытался оторвать ее от себя руками, но лишь резал их до крови о ее острые края; дышать становилось все тяжелее, в глазах темнело, и он уже мысленно попросил прощения у своего стажера за фиалки, которые больше не сможет поливать, и которые непременно завянут к его возвращению из командировки, но тут вдруг неожиданно ему стало легче, пленка, ловко разрезанная чьей-то умелой рукой, послушно втянулась в косу смерти жнеца, так удачно подоспевшего на помощь; тело Чарльза в последний раз вздрогнуло и замерло. Отдышавшись, Грелль обернулся, чтобы посмотреть на своего спасителя, и невольно вздрогнул — прямо перед ним стоял Гробовщик, собственной персоной, встретиться с которым он так мечтал сразу же после выполнения задания. Мокрый снег облепил всего его, с ног до головы, сделав похожим на мраморное изваяние ангела, какие стоят на могилах усопших; капельки дождя таинственно поблескивали в длинных заснеженных волосах седовласого, а тонкие губы изгибались в такой привычной для него ехидной усмешке. Ангел смерти явился как раз вовремя, чтобы его спасти, и был в своем репертуаре: — Осторожнее надо быть в такую погоду, Грелль Сатклифф, хе-хе-хе, и пользоваться механизмами попроще, они в сырость реже сбои дают, — назидательно молвил он и протянул аловолосому его мини-вариант косы смерти в виде маникюрных ножниц. — С-спасибо… — смутившись, пробормотал тот, пряча ножнички в карман жилета. — И за то, что с пленкой помог справиться, сам не знаю, как так вышло, что моя бензопилочка меня подвела… — он уперся в мертвое тело ногой и с силой дернул на себя любимую косу. Та, нехотя, поддалась. — Пожалуйста, — пожал плечами Гробовщик. — Может, ко мне зайдешь? Погреешься, чаю выпьешь, а то ведь не ровен час — заболеешь… — Вот еще, — хмыкнул Грелль и отвернулся. — Сначала прогоняешь меня, потом в гости приглашаешь? — Прости… — Гробовщик подошел сзади и приобнял его за плечи, — я вовсе не хотел тебя тогда прогонять, так просто было нужно, нам с Уиллом надо было остаться наедине… — Да уж, я видел, как вы целовались! — вспыхнул алый жнец и резко стряхнул с себя его руки. — Разве ты не этого добивался? — удивился похоронных дел мастер, — сам ко мне Уильяма приворожил, сам же теперь и обижаешься? Или… ревнуешь, м? — Ничего я не ревную! И вообще — я его к себе собирался привораживать, — буркнул Грелль, — а получилось, что к тебе… Как так? Может, ты сам магией баловался, а? — он с подозрением покосился на седовласого. — А может, я просто такой неотразимый? — парировал Гробовщик. Он сегодня явно пребывал в хорошем расположении духа, и снова предпринял попытку обнять Грелля, но тот снова вывернулся из его объятий. — Ну, не злись, я ведь тебе уже говорил — мне не нужна ненастоящая любовь, была бы нужна — разве я стал бы искать способ, чтобы избавиться от этого наваждения? — развел он руками. — Уилли очень привлекателен, как на такого не польститься, — фыркнул Грелль, — был бы ты к нему равнодушен — не стал бы целовать! — Таковым было одно из условий отворота, иначе бы ничего не получилось… — Приворот этот… Вот зачем я вообще во все это ввязался?! — в сердцах воскликнул алый жнец, с силой вонзив бензопилу, что держал в руке, в большой сугроб. — Я даже поверил было, что все это было дурным сном; заходил сегодня в департамент, Уилли вел себя как обычно, и я вдруг подумал — а вдруг ничего и не было, вы не гуляли по кладбищу, и между вами не было того поцелуя… — Поцелуй — это еще что, для того, чтобы разрушить чары, которые навел один неумелый ведьмак, мне пришлось пройти через гораздо худшее… — Худшее? — Грелль повернулся и с беспокойством взглянул на Гробовщика, отделенного от него пеленой метели, которая становилась все сильнее. — Интересно, через что же? И вообще — как ты узнал о привороте? — Странности начались на следующее же утро после нашего разговора… — начал Легендарный, решительно притянув к себе упрямого жнеца и обняв, чтобы хоть немного защитить от ветра и снежных завихрений. — Ко мне ни свет — ни заря вдруг заявился — кто бы мог подумать — Уильям Ти Спирс, и начал говорить мне не о работе, и даже не о каких-то проблемах с демонами и недостачами душ во время ежемесячной инвентаризации, а о встрече со мной… Он был непривычно возбужден, глаза его блестели, как у лихорадящего больного, потом он чуть меня не поцеловал — согласись, это очень странно, такое его поведение, так обычно ведут себя жертвы магических наговоров. А ведь накануне ты как раз хотел его приворожить, да и ко мне тоже кого-нибудь — заодно, добрая же ты душа… — он провел по щеке Грелля тыльной стороной ладони и улыбнулся. Тот же, напротив, пристыжено опустил глаза. — А через пару часов после его ухода ко мне зашла знакомая женщина, занимающаяся магией, ведьма, проще говоря, чтобы договориться насчет похорон своего одинокого соседа, — продолжал Гробовщик, — и посетовала, что воры нынче пошли странные, забрались к ней, но денег не взяли, а тетрадь с заговорами, ритуалами и рецептами засолки овощей стащили. А ты ведь еще и пилочку мою умыкнул, ну тут, конечно, головоломка сложилась, уже не осталось сомнений, и кто тетрадь украл, и кто приворот сделал, я только не мог понять, почему ты решил влюбить в меня жнеца, к которому сам неравнодушен… — покачал головой Гробовщик. — Кстати, вот это ты тоже оставил у меня, вместе с ножницами смерти, — он протянул Греллю его изящную алую пилочку для ногтей. Тот потрясенно уставился на нее, медленно взял в руку и словно оцепенел. Пилочка! Его пилочка! А чью же он тогда использовал в приворотном ритуале? … Охх, вот ведь, идиот! Уилл… Гробовщик… их прогулки по кладбищу, поцелуй — все было лишь следствием неправильного приворота, все эти недоразумения произошли из-за простой пилочки, не его, Грелля, а той, что принадлежала Гробовщику, той, что попала по нелепой случайности в приворотую смесь, которую алый жнец собственноручно приготовил для Уильяма… Грелль начал нервно хихикать, глядя на маленький алый предмет, потом все сильнее и сильнее, пока его смех не начал прерываться всхлипами, и по заиндевелым щекам алого жнеца не потекли мокрые дорожки слез. — Я… нет, я хотел, чтобы Уилли в меня влюбился… — бормотал он, неотрывно глядя на маленький алый предмет, — сам хотел, а не чтобы ты… Но это все пилочки… пилочки эти… перепутались… А теперь я уже не хочу… чтобы Уилл — не хочу… Всхлипы перешли в рыдания, грозящие перерасти в истерику. Гробовщик бережно смахнул пальцами слезинки со щек Грелля. — Чудо ты мое, ну чего уж теперь-то плакать, все ведь разрешилось, — ласково молвил он, гладя алого жнеца по мокрым от дождя и снега волосам. — Я ведь тебя предупреждал, что магия до добра не доведет, а ты полез в это темное болото, не зная брода… Эхх… Ну, не плачь, ты же не хочешь, чтобы твои глаза стали красными, как у дворецкого графа Фантомхайва? Идем лучше со мной, темнеет, да и погода лучше не становится… — То прогоняешь меня, то к себе зовешь, — обиженно всхлипывая, повторил Грелль, — я к тебе столько раз приходил, а ты в это время Уилла по кладбищу прогуливал, и обнимал… наверное… — Не обнимал, — заверил его Гробовщик. — Гулять с ним ходил, в библиотеку тоже — это да, специальным чаем, который нам обоим велела пить ведьма, тоже поил, солениями ее приготовления и его кормил, и сам их ел… — при этих словах он поморщился. — Ты же их терпеть не можешь! — ахнул Грелль, чуть отстранившись и потрясенно глядя на седовласого. Во взгляде его читалось искреннее сочувствие. — Особенно помидоры! — Чего только не сделаешь ради торжества справедливости, неправильно ведь, если один жнец будет любить другого только лишь под влиянием колдовства, правда? — глубокомысленно изрек он, крайне довольный и сценой ревности Грелля, и его сочувствием к нему, вкушавшему столь нелюбимые им соленые овощи ради исправления последствий его ошибки. — Так ты примешь приглашение разделить со мной кров сегодня? — как бы между прочим, напомнил Гробовщик, — снежная буря надвигается, я бы не хотел в нее попасть, да и тебе не советую, не ровен час, еще жнецовый грипп подхватишь. Сколько раз говорил тебе — заведи зимнюю форму одежды, теплый пиджак был бы сейчас очень кстати… — А ты будешь меня от него лечить, — словно не слыша его последних нравоучений, улыбнулся Грелль, — чай с вареньем, теплая постель… — закрыв глаза, пригревшись, он приник к его груди и крепко обнял. Идти никуда не хотелось, хотелось только стоять и обнимать Гробовщика, и слышать биение его сердца… которое не принадлежало Уильяму, теперь он в это верил. — Клистир, пиявки, кровопускания, — прервал тот его романтические мечты, и продолжил, встретившись с уничтожающим взглядом аловолосого: — ну, а что, девятнадцатый век на дворе, коли не поможет чай — обычно прибегают к одному из вышеперечисленных методов. Правда, пойдем уже домой… — Сейчас… — Грелль нехотя высвободился из его объятий, торопливо вытащил из сугроба уже порядком запорошенную снегом алую розу и протянул ее Гробовщику. — Вот, возьми, это… тебе, — застенчиво молвил он. — М-м, приятно, и, признаться честно, неожиданно, — лукаво улыбнулся тот, коснувшись цветком своего лица и медленно проведя им по щеке. — Значит, все-таки, живые цветы тебе милее искусственных? Грелль ничего не ответил, лишь улыбнулся своим мыслям, взял его за руку, не поднимая глаз, и они неспешно побрели к похоронной конторе Гробовщика, увязая в сугробах, сбиваемые с ног сильнейшим ветром и щурясь от летевшего им прямо в лицо снега, от которого не защищали ни стекла очков, ни длинная челка. В похоронной конторе было холодно, сегодня Легендарный не ждал гостей, пришлось срочно развести огонь, ибо оба порядком продрогли. — Сними мокрую одежду, а я тебе пока что-нибудь теплое подберу, и чай приготовлю… — молвил Гробовщик, усаживая Грелля перед камином на большой дубовый гроб. — Угу… хорошо… — весь дрожа, Грелль снял свой намокший плащ, жилет, подумав — и рубашку тоже, и развесил у огня. Легендарный также стянул с себя мокрый от снега балахон, и повесил его сушиться рядом с одеждой Грелля. Накинув на его плечи теплый плед, он протянул алому жнецу колбу с чаем и уселся рядом, понемногу отпивая из своей. — Ну, рассказывай, где ты все это время пропадал? Я тебя приглашал прийти, но ты не пришел ни в тот день, ни на следующий, в департаменте не появлялся, и на жатву не выходил… — Конечно, пришел бы я к тебе, после того как ты меня прогнал, и того, что я видел… — нахохлился Грелль, кутаясь в плед и по чуть-чуть отпивая обжигающий чай. Приятное тепло начало разливаться по его телу. — Я же тогда не знал, что не ту пилку взял, в приворотном ритуале должна была участвовать моя, а я положил твою… — Ох, не выйдет из тебя мага, Грелль, — подытожил седовласый. — Не выйдет, — согласился тот. — А почему тебя до этого не было дома, я ведь каждый день приходил… — Из-за твоего горе-приворота и не было, мне нужно было успевать делать свою работу, уделять внимание Уиллу, чтобы тот не сошел с ума, привороженные, знаешь ли, имеют такую склонность, если объект их грез к ним равнодушен. Ну и к ведьме заходил, за чаем, разносолами ее, и мне, и Уильяму надо было употреблять это каждый день ровно неделю… — Он любит соленые помидорки, а ты их терпеть не можешь… — Грелль придвинулся к Гробовщику ближе и положил голову ему на плечо. — Прости, что из-за меня тебе пришлось через все это пройти… — Чего только не съешь, если потребуется, — пожал тот плечами. — А тот день, когда я вынужден был попросить тебя уйти — был последним днем снятия приворота, Уилл тогда пришел ко мне с цветами, признался в любви, я его поцеловал, и… — И что? — Грелль настороженно воззрился на него, в голосе его сквозила неприкрытая ревность. — А ничего, — хихикнул Гробовщик, радуясь его реакции на свои слова и отставляя пустую колбу из-под чая. — Он потерял сознание, когда пришел в себя — действие приворота прошло, даже памяти о нем не осталось! — То-то он сегодня в департаменте так странно на меня смотрел, когда я спрашивал, любит ли он тебя… — пробормотал Грелль, зябко кутаясь в плед. — Уже не любит, но ты можешь снова попробовать его приворожить, — подначил его Гробовщик, — только смотри впредь, чьи вещи в зелье кладешь, а то вдруг чего опять напутаешь. — Не хочу я больше никого привораживать, тем более — Уилла… — Что? Не верю своим ушам — ты больше не вожделеешь «душку Уилли»? — лицо седовласого вытянулось от удивления. — Неужто Себастьян Михаэлис теперь владеет твоими думами? — Не-ет, этот демон так жалок в своем стремлении завладеть душой мальчишки-графчика, что даже противен мне, — поморщился Грелль, — И как я мог им увлечься? Нет, тот, о ком я часто думаю в последнее время — это… это один жнец… — на щеках его проступил легкий румянец. — А я его знаю? — Гробовщик, едва сдерживая улыбку, с самым серьезным выражением лица посмотрел в глаза аловолосого. — Может и знаешь… — неопределенно молвил тот, с интересом и тайным трепетом разглядывая седовласого без его привычного балахона. На Гробовщике была белая рубашка, расстегнутая сверху на несколько пуговиц, черные обтягивающие штаны и высокие черные же сапоги, намокшую челку он отвел с лица, не пряча взгляда, и сейчас Грелль тонул в его глазах, прозрачных, зеленых с золотом, словно в лесных озерах, поросших зеленью, с купавшимися в них золотистыми солнечными лучами. О, Смерть — ну какой мужчина… Тот, словно почувствовав его эмоции, добродушно усмехнулся, поднялся с гроба, взял Грелля за руку и потянул к себе. Плед соскользнул с плеч аловолосого на пол, он сразу покрылся мурашками, оставшись без уютного тепла, и инстинктивно прижался к Гробовщику. — Вот так, мой хороший, давай я тебя погрею… — интимно шепнул тот ему в волосы, прижимая к себе и делясь с ним живительным теплом. — Ты всегда меня согревал… — Грелль уткнулся лицом в ямочку меж его ключиц, все еще дрожа, но уже не от холода, а от охватившего его волнения ввиду такой плотной близости их тел. — Отчего же не согреть? — его руки плавно скользили по обнаженной спине Грелля, поглаживая, лаская, вызывая у того новую порцию мурашек и заставляя его дыхание учащаться. Так ты расскажешь мне о том жнеце, который тебе нравится? — вкрадчиво напомнил он, — Говоришь, я его знаю? Неужели это твой стажер Ронни? — Легендарный приподнял лицо Грелля и с озорным любопытством заглянул в его глаза. — Нет… Того жнеца я увидел впервые на дне вручения кос, он улыбнулся мне, когда я выбрал свою бензопилу, похвалил, сказав, что я смелый, если не боюсь такого сложного в использовании механизма… — алый жнец опустил глаза, помолчал, затем продолжил: — Тот жнец был взрослый, влиятельный, известный, а я — всего лишь вчерашний студент академии, он мне очень понравился, просто не выходил из головы, но я старался не думать о нем, понимая, что все мои мечты не исполнимы… Отвлекался на однокурсников, флиртовал, мне даже казалось, что в одного из них я влюблен… Но это оказалось не так, я принял розу из ярких шелковых лоскутков за живой цветок, а ведь искусственные цветы никогда не сравнятся с живыми, они не пахнут, не раскрываются поутру, роняя капли росы на землю, не засыпают на закате, пряча в бутоны свою хрупкую красоту… Гробовщик запустил пальцы в волосы Грелля, задумался, поглаживая их, и некоторое время молчал, потом тихо заговорил: — В тот день я тоже обратил внимание на яркого юношу в красном, он меня тоже сразу заинтересовал своей необычной внешностью и дерзостью, с которой, даже не взглянув на обычные косы смерти, выбрал единственную, не похожую на другие. Я поймал себя на мысли, что хотел бы узнать его поближе, но тогда так и не решился ему об этом сказать, он был так юн, у него впереди была яркая, интересная жизнь, на его фоне я казался себе скучным и древним, и подумал, что такой, как я, ну никак не сможет быть ему интересен… Позже я часто вспоминал того юношу, но не искал его, он был словно ясный солнечный день, я же — как седая дождливая ночь, мы были слишком разными, и мне казалось, что наши пути никогда не пересекутся… Грелль все время монолога Гробовщика смотрел на него с немым удивлением, чуть приоткрыв рот, не веря своим ушам. Так он ему тоже тогда понравился? И думал о нем, просто не говорил о своих чувствах, не рассчитывая на взаимность… — А судьба решила иначе, мы встретились, — тихо и радостно проговорил он, — я тоже тебя не искал, но нашел, и мы… хоть и думали оба, что не можем понравиться друг другу… понравились, правда ведь? Седовласый вглядывался в одухотворенное лицо Грелля, в его сияющие глаза — и видел в них столько радости и искренности… Но тень сомнения все еще омрачала его сердце, чуть печальная улыбка тронула его губы. — Ты ведь знаешь, что тот жнец, который, как ты говоришь, тебе нравится — скучен и малопривлекателен, ведет уединенную жизнь, не жалуя яркие приемы и красочные мероприятия, тихий погост да трупы - его лучшие друзья… — И даже таким он тебе нравится? — Даже таким. Он — самый лучший для меня, самый привлекательный, и уж никак не скучный, — заверил его Грелль, взял лежащую на соседнем гробу розу, ту самую, которую подарил седовласому чуть ранее, улыбнулся и медленно провел ее лепестками по своим губам. — Ты, помнится, говорил мне, чтобы я сделал выбор, так вот, мне, как и тебе, не нужны чувства, призванные магией, я хочу любви искренней, настоящей, и… я хочу быть с тобой, потому что люблю тебя, а не Уилла, и не Себастьяна. Гробовщик с теплой улыбкой посмотрел на алого жнеца, в золотисто-зеленых глазах его плескалось безграничное счастье. — Прямо-таки любишь? — Ты что же, мне не веришь? — Грелль делано-обиженно нахмурил носик. — Верю, — седовласый легко поцеловал его в волосы над виском и шепнул: — но если бы ты еще смог подтвердить свои слова… — Ну… — улыбнувшись, алый жнец поцеловал его в губы, легонько, робко, словно боясь, что Гробовщик его оттолкнет. — Смелее… — с придыханием попросил седовласый, полуприкрыв глаза, сам не делая никаких попыток поцеловать Грелля. Тот приник к его губам снова, уже смелее, но тот лишь хихикнул: — Нет-нет, это больше похоже на дружеский поцелуй. — Может, сам уже меня поцелуешь? Покажешь, какие поцелуи тебе по душе? — Грелль дерзко взглянул на него, призывно проведя языком по верхней губе, принимая правила игры, и с трепетом в теле ожидая ответных действий с противоположной стороны. И Гробовщик показал, поцеловав Грелля так, что у того закружилась голова и подогнулись колени. Он обхватил обеими руками шею седовласого, целуя в ответ так же дерзко и страстно, как тот его, Гробовщик обнял его за талию и закружил по комнате, смеясь от счастья, целуя снова и снова, так неистово, словно боялся, что Грелль вдруг исчезнет из его объятий. Но тот не исчезал, он улыбался ему, отвечал на его поцелуи, и выглядел не менее счастливым. — Какими мы были глупыми, столько времени потеряли из-за своей робости… — бормотал Грелль в перерывах между поцелуями, ловко лавируя вместе с Гробовщиком между гробами, которыми была заставлена вся его приемная, кружась с ним в танце под одну лишь им слышимую музыку. — Это точно, как детишки малые, — не мог не согласиться с ним седовласый, то прижимая к себе алого жнеца, то немного отпуская от себя, но держа за руку, чтобы он мог обернуться вокруг себя и снова к нему прижаться, чтобы продолжить танцевать. — А ведь ты бы продолжал бегать за своим начальником и демоном-брюнетом, а я — считать себя неподходящей для тебя кандидатурой в возлюбленные, если бы твоя пилочка не осталась у меня, а моя не попала в твои ручки, мой горе — колдун, — философски заметил он. — То, что не смогли сделать два взрослых жнеца — сделали за них их маникюрные пилочки, — хихикнул Грелль и прижался щекой к щеке Гробовщика. — Бывает же так! Седовласый смотрел на свое маленькое алое чудо, так доверчиво льнувшее к нему, так искренне улыбавшееся, так самозабвенно его целовавшее, и думал о том, что ему сейчас просто нечего больше желать, настолько полным и светлым было его счастье. Взяв лицо Грелля в свои руки, он с величайшей нежностью коснулся губами его глаз, щек, кончика носа; скользнув по виску, обдал теплым дыханием его ухо и шепнул горячо и страстно: «Люблю тебя…» — И я тебя…очень… — Грелль запустил руки в его серебристые волосы, улыбаясь. Ему было тепло и радостно возле Гробовщика, сердце колотилось часто-часто; он смотрел в его глаза и видел в них и безграничную нежность, и страсть, что он так долго скрывал в себе. Сдерживаться больше не было сил. Дрожащими от нетерпения пальцами Грелль расстегнул все пуговицы на рубашке седовласого, снял ее и бросил на пол, почти неощутимо провел подушечками пальцев по глубоким бороздам шрамов, пересекавшим его тело, и, не удержавшись, начал их целовать… Гробовщик испустил сдавленный стон, с силой сжимая пальцами плечи алого жнеца, его поцелуи полностью лишали его контроля над собой. Легко подхватив Грелля на руки, он отнес его в большой гроб, что стоял открытым в углу комнаты, в нем он обычно коротал свои одинокие вечера. — Знаешь… я никому еще не позволял ложиться в этот гроб, — молвил он, укладывая Грелля на алый бархат подкладки, но сегодня особенная ночь, и я хочу провести ее в нем вместе с тобой… Как считаешь, нам уже стоит стать друг к другу немного… ближе?.. — И проникнуться друг другом глубже… мы и так потеряли слишком много времени, закрываясь друг от друга, — прошептал Грелль, часто дыша, и, обняв Гробовщика за шею, потянулся губами к его теплым, улыбающимся губам… Секунду было совсем тихо, лишь тиканье настенных часов нарушало безмолвный покой похоронного бюро, затем из деревянного ящика послышалось довольное хихиканье обоих и частые, влажные звуки поцелуев… Кхм, между прочим, неприлично подглядывать за влюбленными, охваченными страстью, посему на этой пикантной ноте я опущу занавес, и предоставлю фантазии читателей воображать любые возможные рейтинги между этой чудесной парой. Скажу только, что оба ни разу не пожалели о том, что открылись друг другу, признались в своих чувствах, и после упоительных минут любовной страсти, слияния разгоряченных тел и истосковавшихся по любви одиноких душ, счастливые, отдыхали в объятиях друг друга. Бушующая за стенами метель убаюкивала, Грелль задремал, уютно устроившись на груди Гробовщика, а тот тихонько гладил его по волосам, слушая тиканье часов и сердце любимого, что билось совсем рядом с его собственным, и улыбался своим мыслям, пока и его веки не смежил сон.