Oxygen

Эрик У вас отнимали разом все дорогое, что было в жизни? Нет? Значит, эту историю вам вряд ли удастся понять. В моей, как всем кажется, идеальной судьбе у меня отняли всю мою жизнь, кусочек за кусочком. Не оставили ничего, что держало бы меня в этом мире, того, что позволяло бы мне оставаться человеком. У меня отняли самого себя. Мою душу заменили на черную пропасть, в которой растворялись все чувства. Мои мысли заменили мыслями другого, чуждого мне существа. Я подчиняюсь людям, которых ненавижу, преклоняюсь перед теми, кто сделал меня монстром, исполняю малейшие прихоти тех, кто убил мою семью. Эрик. Меня зовут Эрик. Это все, что я знаю о себе. Нет, не так. Это все, что мне позволено знать о себе настоящем. Я смотрю в свое отражение в зеркале и с силой ударяю по нему рукой. Это не я, это не может быть мое отражение. На пол капает кровь, ярко-красная, она разбивается и оставляет вокруг себя роспись брызг, я вытаскиваю осколок из ладони. Боль… Я ее уже давно не чувствую. Она умерла вместе с другими чувствами, она умерла вместе со мной. Я умер в семь лет, когда стоял и смотрел, как пули одна за другой всаживаются в головы моим родным. И с каждой секундой, что я наблюдал за этим, каждая пуля, казалось, врывалась и в мое тело тоже. С каждым новым выстрелом я терял в себе что-то очень важное. То, что люди называют человечностью, сочувствием, любовью. Я и сейчас помню лицо матери. Это единственное воспоминание, что им не удалось убить во мне. Лица остальных со временем стерлись, они стали размытыми, словно кто-то капнул на них воды; и сколько бы усилий я не прилагал для того, чтобы вспомнить черты отца, сестры или брата, у меня ничего не выходило. Наверное, изображение мамы и не сохранялось в моей памяти, оно осталось в сердце, там, куда им никогда не удастся добраться. Мне хочется рассмеяться, я смотрю вновь на свое отражение в уже разбитое зеркало, оно немного искажает мои очертания, делая их то более грубыми, то и вовсе чужими. Сердце. О каком сердце может идти речь? Как бы то ни было, каждую ночь, все это время, я вижу в кошмарах ее лицо. Она не кричала, не плакала, не молила о пощаде. Нет. Она просто встала туда, куда указал охранник и… улыбалась. Наверное, это разозлило их. То, с каким ожесточением они стреляли в нее, явно показывало это. Даже когда ее бездыханное тело упало на пол, а кровь стала заливать белоснежный кафель, они не остановились. Это закалило меня, я понял одну важную вещь: в лицо смерти всегда нужно смотреть с улыбкой, особенно, если у тебя нет ни малейшей надежды выжить. Иногда, просыпаясь с утра, видя солнечный свет, что проникает в мое окно, я спрашиваю себя: "Кто я? Что я делаю здесь?" И я готов выть от бессилия, осознавая, что здесь, в холодных подземельях Бесстрашия, нет никакого света. Меня пугает это. Это, конечно, не похоже на обычные глупые страхи, что испытывают люди - я практически ничего не боюсь - это чувство совсем иное. Оно холодное, едкое, словно ядовитые щупальца обвивают мою шею, проникают в душу, пытаясь раскрыть ее и выведать то, что я так упорно прячу внутри. Но самое страшное то, что ни разу, задавая себе эти вопросы, я не смог ответить на них. Я не знаю, кто я. Всю свою жизнь я живу с чувством вины, таким сильным, что, бывает, я даже начинаю задыхаться от него. Оно ослепляет и оглушает меня, не дает двигаться, заставляет принимать неправильные решения. Я виноват в смерти моей семьи, я виноват, что каждый из них не дышит уже столько лет. Но иногда я понимаю, что от меня ничего не зависело, ведь что мог сделать ребенок против вооруженных военных? Я виноват лишь в том, что я был у них, и это самое тяжелое бремя, что я мог когда-либо нести. Я сажусь на кровать, прижимаю руки к голове. Я слышу их голоса, они сливаются в один поток, образуя внутри меня неимоверный вой, что не способны вытеснить ни одни медикаменты. Мне хочется кричать, но я лишь сдавленно рычу, надавливая пальцами на виски. Я вновь возвращаюсь в тот день, я помню его так подробно, что, кажется, раз за разом переживаю все вновь, вот только вместо лиц людей я вижу размытые пятна. Память зачастую проделывает с нами странные вещи. Заставляя забывать то, что мы всеми силами хотим сохранить навсегда, она словно клеймом выжигает в голове те воспоминания, что морально убивают нас. Эти солдаты, что ворвались в наш дом во время воскресного ужина, что мы так любили всей семьей, были одеты во все черное, а их лица скрывали маски. Они приказали всем встать у стены с поднятыми руками и, угрожая оружием, спрашивали, есть ли в доме кто-то, кроме нас. Последней вошла женщина, высокая, с гордо поднятым лицом, на котором не было ни единой эмоции. Ее звали Джаннин, она являлась главой фракции Эрудиция. Посмотрев на меня, она коротко кивнула. Один из солдат, легко подняв меня, понес в зал и развернул лицом к стене, заломив руки назад. Отца, мать, брата и сестру выстроили в ряд. Эмбер, моя сестра, была лишь на год старше меня, она начала плакать и попыталась обнять маму, военный ударил ее по лицу. Она резко пошатнулась назад, ее губа кровоточила, а я вскрикнул и попытался вырваться. - Начинайте, - сказала Джаннин и в тело моей сестры ворвались пять пуль. Я закричал, стал вырываться, но солдат, что держал меня, даже не пошевелился. Дальше был брат, что с презрением смотря на Джаннин, плюнул на пол перед собой, всем своим видом давая понять, что этот пол он ассоциирует с ее лицом. Потом папа и, наконец, мама. Когда все закончилось, к моему лицу приложили тряпку с едким запахом и я провалился во тьму. После, когда я очнулся, я жалел, что эта тьма не поглотила меня навсегда. Теперь этот мир был мне чужд, и мне, на самом деле, было все равно, что они сделают со мной. Мое сердце нестерпимо болело и я несколько раз смотрел вниз, думая, что в моей груди огромная дыра. Тогда я был готов отдать все, чтобы тоже оказаться мертвым, но быстро понял, что у меня уже нет того, что можно было бы отдать. На столе передо мной стояла куча самой разнообразной еды, изобилие тех продуктов, что было сложно достать даже за очень большие деньги. Все вокруг было пропитанно деньгами: дорогая мебель, техника и… дешевые люди. Они тренировали меня каждый день, физически и морально. Они делали из меня идеального бойца, идеальное оружие. Каждый день внушали, что я лучше, чем любой в этом мире, и со временем верить в это стало очень легко. Я больше никого не боялся. Тренировки выматывали меня, выжимали до нуля, и это помогало мне забыться и не думать о смерти родных. Я видел Джаннин еще один раз - она присутствовала на моем тесте инициации. Когда я, не колеблясь ни секунды, перерезал горло псу, она с улыбкой посмотрела на меня. - Если бы была фракция Жестокость, ты был бы ее лидером. Ты идеальный Бесстрашный. Я резко открываю глаза, словно выныриваю из воды, что обволокла все мое тело, пытаясь утащить за собой. Воспоминания о прошлом приносят мне много боли и отнимают все силы, но это единственное, что у меня осталось, без них я бы давно сломался. Бывает, в моем помутневшем сознании мелькают образы из детства, счастливые, наполненные любовью, но такие мимолетные, что я редко успеваю ухватиться за них. - Что с твоей рукой? – Я поднимаю голову и морщусь. Внутри разгорается ненависть к себе, к тому, что я поддался на эти мимолетные порывы слабости и собственного ничтожества. Девушка, что стоит возле двери и с волнением смотрит на меня, моя… кто? Я не раз задавался этим вопросом. Кто она мне? Я просто всегда знал, что она моя, она принадлежит мне, но кто она именно? Я бы не сказал, что это просто моя очередная игрушка для секса, нет, точно есть что-то большее, не явно, но ощутимо. Я не собирался тешить ее рассказами о любви, я не люблю врать, в моей жизни было полно лжи. Я ни разу не говорил ей, что люблю ее. Потому что я не люблю. Но она всегда со мной, всегда возле меня, и нас обоих устраивает такое положение вещей. Ее зовут Лета. Каждый раз, когда я слышу ее имя, меня передергивает, еще хуже, если мне приходится окликать ее. Это имя значит "слезы". Еще Лета - это название реки забвения, что располагается в аду, и часть ее находится в Яме. Каждый раз проходя там, я отворачиваюсь. Лета – настоящая бесстрашная, смотря на нее, даже нельзя и предположить, что она может относиться к другой фракции. Завтра ее инициация. Я уверен, что она выберет Бесстрашие, но мысленно умоляю уйти, найти более безопасную фракцию, ибо здесь смерть ходит за тобой по пятам, а когда ты спишь, стоит у твоей кровати. Она садится на кровать возле меня и кладет свою руку рядом с моей. Когда наши запястья соединяются, они образуют огромного черного ворона с пустыми глазами. Каждое его перо идеально прорисовано, а клюв приоткрыт, словно в усмешке. Мы сделали эти татуировки вместе в знак нашей… преданности. Лета всегда соединяет их, когда ее что-то тревожит, я давно заметил эту странную привычку. Я вопросительно смотрю на нее, Лета обводит пальцем ворона на наших руках. Аккуратно касается пореза на моей ладони и растирает кровь между пальцами. - Что-то случилось? – спрашиваю я. - Нет, просто, - она осекается, - я волнуюсь. - Что показал твой тест? – Говорить о результатах, конечно, запрещено, но здесь, в Бесстрашии, правила никого не волнуют. - Бесстрашие, - отзывается она и улыбается. На самом деле, мне все равно, что она скажет, я не слушаю ее. Как можно слушать голос, когда перед твоими глазами часто вздымается грудь, которую можно рассмотреть в мельчайших деталях в огромном вырезе? Когда короткое платье сбоку почти доходит до трусов, и, кажется, еще чуть-чуть и можно будет разглядеть полоску кружева. Я смотрю на ее губы, но вместо слов слышу стоны, я уже буквально ощущаю свой член внутри этой девочки, там всегда так узко. Закрываю глаза, моя рука сама тянется к ней. Легко толкаю ее на кровать, Лета совсем маленькая и хрупкая, мне нравится чувствовать такое превосходство в силе над ней. Над ее телом. Над ее жизнью. Я сжимаю ее бедро, оставляя на нем красные отметины, и медленно провожу пальцами вверх. Ее тело тут же отвечает мне, покрывается мурашками, они словно бегут следом за моими пальцами. Тонкое кружево трусов мокнет; иногда мне кажется, что она их носит просто по привычке, трусики чересчур маленькие и незначительные, чтобы быть нужным предметом одежды. Я слегка задеваю ее пальцами, отодвигаю в бок ткань и медленно провожу вдоль. Лета резко дергается, словно через нее пропустили ток. У нее внутри еще более влажно, я едва сдерживаюсь, чтобы сейчас не перевернуть Лету на живот и не войти, накинуться на это тело, словно голодный зверь. Мне кажется, что мой член взорвется от напряжения. Даже сейчас, в обычных спортивных шортах, мне так тесно, что она не может этого не замечать. Лета перехватывает мою руку, слегка сцепив ее пальцами, открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю. Резко ввожу палец и она вскрикивает, выгибаясь назад. В ее глазах злость, она откидывает мою руку чересчур властно, чересчур нагло. – Я не хочу уходить, – Лета смотрит мне прямо в глаза, в ее мелькает что-то, похожее на слезы, но вряд ли это они - увидеть Лету плачущей, равносильно тому, чтобы увидеть человека из Дружелюбия, что всаживает нож кому-то в сердце. - Тебя никто не выгоняет, - расслаблено говорю я и резко добавляю: – Тебе кто-то что-то сказал? – Она отрицательно качает головой и отводит взгляд, он блуждает по комнате. Несколько раз глубоко вдохнув, Лета вновь смотрит на меня. Я трясу головой: давай же, Лета, быстрее, я сойду с ума, если сейчас не оттрахаю тебя. Как я могу думать о твоих проблемах, если в моей голове голое тело, что я насаживаю на свой член с громким хлюпаньем и стуками от соприкосновений? Я хочу закрыть ей рот, чтобы она не продолжала говорить таким жалобным голосом. Меня от него передергивает. Это слабость, я ненавижу слабых людей. Я сжимаю руки в кулаки. - Я вижу это в твоих глазах, - говорит она, в ее голосе слышится разочарование, смешанное с болью, – Ты хочешь, чтобы я ушла из Бесстрашия. - Дело не в тебе, - резко говорю я, - точнее, в тебе. Это, - я запинаюсь, пытаясь найти нужные слова, - трудно объяснить. Здесь опасно. – Комната наполняется ее смехом. - Ты думаешь, я не пройду испытания? – Я молчу, я не смогу объяснить ей всю серьезность своих слов. В ее глазах пустота, она беззаботна словно ребенок, иногда она кажется такой беззащитной. Но я знаю, этому ребенку не нужна ничья помощь или поддержка. – Как раз сейчас я пройду одно из самых страшных испытаний Бесстрашных - прыгну в дыру. – И уходит. Точнее, отбегает, одергивая платье так, что я вижу ее попу. Выбрасываю руку вперед, но захватываю лишь пустоту. Я убью ее. Девочка возомнила, что ей многое позволено. Наверное, это я ей дал чересчур большую волю. Оставить Эрика без секса. Я ухмыляюсь. Да уж, была бы у меня другая, она бы стала одной из тех, кого я обычно причисляю к безымянному списку «у меня было много женщин». Но Лета очень умная, чтобы быть одной из. Ей нужно чувствовать свою необходимость, чувствовать мое желание, знать, что меня разрывает изнутри от одного ее силуэта. Или же Лета очень глупая, чтобы безнаказанно поступать так со мной. У двери она оборачивается и шлет мне поцелуй, я сдавлено рычу, стиснув зубы. Иди, девочка, ночью ты все равно вернешься домой.