Oxygen

Эрик В жизни каждого есть период, когда все летит под наклонную, рушится и оставляет лишь обломки того, что некогда было великой империей внутри нас. Того, что мы годами создавали, трепетно берегли внутри себя, того, что казалось смыслом. Если оглянуться назад, все казалось нерушимым, непоколебимым изваянием из толстого слоя гранита или металла, но вот только со временем осознаешь, что гранит трескается и опадает искореженными лохмотьями, а любая сталь поддается эрозии и быстро становится непригодной. Неужели это и происходит с нашими судьбами? С нашими мыслями, планами и желаниями? В какой-то момент, самым обыденным субботним утром, я лежал в кровати и думал о прошлом. О том, что делал и что говорил, как поступал и как мыслил. Неожиданно воспоминания не были размыты или затуманены, как это бывает обычно, все было предельно чисто и ясно, без единого развода и блеклой тени. Я должен был быть лучше, я и был лучше, по каким-то своим определенным меркам, конечно. И я, как заведенный, сидел, раскачиваясь на кровати, походил на психа, скорее всего, но как-то это не казалось важным. Кто меня может увидеть в моем доме? На самом деле, я всегда считал свой дом какой-то личной крепостью, я был здесь самим собой, насколько это вообще возможно, но в этих стенах я мог дышать свободно, не видя запуганных лиц глупых малолетних переходников, не слыша шума Ямы, да и, в общем, у меня каким-то образом выходило убедить себя, что я именно дома. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно, насколько бы Бесстрашным я не был, как бы себя не вел и что не говорил, я принадлежал одной лишь фракции, принадлежал именно сердцем, а не точными тактическими расчетами Миссис Джаннин Метьюс. Конечно, Эрудиция была моим домом, была и есть, какие бы поганые слова я не произносил. Просто я давно уже научился врать обо всем, и иногда сам забывался и не мог даже отличить для себя искренние слова от тех, что придумал сам. Это оказалась не таким уж и тяжелым занятием: сказал ложь раз, два, а дальше она сама собой вырывается изо рта, щекоча губы. Вот только Лета научилась это различать, так верно разделяя придуманное мной, во благо или же нет, от действительности, которой было исчерпывающе мало. Меня это раздражало, хотя стоит признать, Лета ни разу рта своего не раскрыла на те или иные фразы, что я произносил так серьезно, что уже и сам был готов в это поверить. Она лишь смотрела с неким… разочарованием, может, я сам до сих пор не понимаю, о чем были ее взгляды. Потом дома ходила, словно в воду опущенная, она не обижалась, нет, но было что-то в ее действиях ранящее, становилось не по себе. После я понял, что девчонка пыталась вызвать во мне чувство вины. Во мне. Чувства. Глупая Лета. Она никогда не осуждала меня, прямо не говорила обвинения, не завязывала споры. Может, если бы я был хоть немного слабее, то легко повелся на эти ее детские разводы и эмоции, невиданные до этого, захлестнули, словно океан во время сильного шторма, и я бы уже наверняка не выбрался на сушу. Но нет, мне так и хотелось схватить ее тонкие плечи, встряхнуть так, чтобы глаза зло посмотрели прямо в мои, и закричать, закричать так, как никогда ранее, чтобы ей страшно стало, чтобы по ее лицу покатились слезы, а нижняя губа задрожала. Я бы говорил ей о том, что ложь – это меньшее из моих грехов, что иногда неправдой, как бы это не было комично, я спасаю людям жизни. Вот так, Эрик спасает жизни. Это до абсурда глупо звучит, конечно, да я бы и сам не поверил, услышав подобное от кого-то, но я то знал, от каких неверных шагов уберегал людей. Эрик – герой. Чем еще удивите? Правда, Лета достаточно быстро все поняла, она умненькая девочка, чем-то даже на Эрудитку смахивает. Бесстрашные, в основном, сообразительностью не отличаются. Мне даже одно время казалось, что их каким-то образом специально такими делают, еще с детства самого или вообще с рождения колют младенцам сыворотку. Это, кстати, очень удобно было бы: в Бесстрашии нужны солдаты, солдатам думать необязательно, даже наоборот. Если солдат умом выделяется, он всегда может пойти против главного и против системы в целом. Что-то заподозрив, или если будет не согласен с командиром. С рожденными же в Бесстрашии все обстоит по-другому, им абсолютно все равно, куда идти и кого убивать. Есть цель – идем к ней. А вот Лета, на редкость, выделялась из этого ряда, и если бы она была чуть старше, и я сам не видел ее на церемонии выбора, то никогда бы не поверил, что это прекрасная смышленая девочка не из Эрудиции, ну, или, в крайнем случае, Искренности. У Леты было одно невероятное качество, что забавляло меня и даже, в неком роде, вселяло чувство гордости. Она чудесно умела фильтровать где-то глубоко в своей голове, когда можно вести себя со мной по-детски и даже играть, а когда против моей воли идти не имеет смысла, и малейшего шага делать не стоит. Девушка четко разделяла, кто я, а кто она, и я был уверен на все возможные проценты, что только есть в этом мире, Лета никогда при других не поставила себя выше. То ли воспитание у нее было чересчур хорошее, то ли осознание истины, что правит миром - мужчины всегда выше женщин, во всем, и перечить этому не стоит. Были, правда, в ее поведении небольшие революции, своенравные бунты, что редко вели к каким-либо разрушениям. Лета в спорах со мной, часто выкрикнув свое последние веское, по ее мнению, слово, разворачивалась и быстро выходила из квартиры так, что я не успевал ответить что-то, ибо кричать в спину пустые фразы я не любил, да и не умел, впрочем. Но были ситуации, когда Лета, наверное, забываясь, произносила лишнее, открывая свой точеный рот не по делу. Однажды окончательно вывив меня из себя, о чем знал только я, внешне будучи абсолютно равнодушным, она быстро выскочила за дверь, громко ей хлопнув. Я просто встал и медленно вышел за ней в коридор. Лета шла прямо, как и обычно, в общем. Ее волосы, собранные в высокий аккуратный хвост, развевались в такт движениям, а фигура была столь идеальной, что я неволей засмотрелся на силуэт девушки, словно видел ее впервые. Некое ощущение дежавю пронеслось в моей голове. Моргаю несколько раз, мне кажется, что открыв глаза снова, я прогоню это наваждение, оно, и вправду, так выходит: раз, и я снова вижу Лету, что бесит меня до одури. - Лета, стой! – громко говорю я и замечаю, как на долю секунды она запинается, но тут же, справившись сама с собой, идет дальше. Все в ней выдает напряжение, длинные пальцы сжаты в кулак, даже икры на ногах сжались так, словно она несколько часов не выходила из спортзала. – Лета, я что сказал? – Девушка делает еще несколько коротких шагов вперед и останавливается. Я вижу, как она слегка сводит лопатки, это значит, что ее последние вдохи были судорожными и тяжелыми, чуть ли не до боли внутри, так бывает иногда. Как там говорят? Перед смертью не надышишься? Вот, наверное, именно подобное она и испытала, услышав в моем голосе нотки, что отличались от обыденных. Лета обернулась медленно, кратко взглянув на меня и тут же опустив голову вниз, сверля пол. В уголках ее глаз собралась влага, но вряд ли ей было суждено вырваться из этого своеобразного плена наружу, но поднимать взгляд девушка все же не стала, резонно решив, что делать сейчас этого лучше не стоит, а любой дьяволенок в ее глазах послужит для меня спусковым крючком. Я поднимаю глаза и смотрю на свое отражение в большом зеркале над раковиной, смотрю долго, вглядываясь в каждую черточку, пытаясь рассмотреть в них хоть что-то приятное или привлекательное. Что они находят в этом? Я бы хотел стереть эти очертания, взять в руки карандаш и нарисовать совершенно другие. Ровные, аккуратные… правильные. Такая жизнь, в которой я привык существовать, дается с трудом, дается болью, кровью, непониманием. Но было бы нелепо, если бы я сейчас все бросил и начал идти по какой-то идеальной, светлой дорожке, никто бы и не поверил. Вот уж новость. Я поймал себя на мысли, что благодарен Джаннин Метьюс. Вот именно сейчас, когда идет подготовка к войне, когда я готовлю эту самую войну, что и даром мне не нужна. Это не моя война. Усмехаюсь, как же это иронично звучит. Помню, как Макс сказал мне, мол, друг, война - это твое дело. Да уж, все знают, что мое, а что нет, только я вот почему-то не в курсе. Но тренировка солдат отнимала много энергии, мне нравилось приходить и без сил падать на кровать, беспробудно дремля до самого утра, не обращая внимания на Лету, да Господи, ни на одного человека вообще. Тренировки были действительно тяжелыми, даже я мог это признать, времени оставалось все меньше, а результат нужен был буквально сразу. Я диву давался, как глава фракции Эрудиция может быть настолько неразумной. Неужели до ее по женскому сложенных извилин не доходит, что такого быть не может, все эти парни и девушки не могут в раз стать какими-то супер-военными. Ну, оно-то ладно, я просто исполняю приказы. Это даже звучит противно, глубоко режет по моему самолюбию, и я стараюсь поменьше думать о том, что должен кому-то подчиняться. Всю свою жизнь я под этой женщиной, с самого раннего детства эта сука мной руководит, и я всегда играл по ее правилам, что от чего-то считал своими. Мне казалось, что это моя игра, что я сам так захотел жить и сам иду по пути, что мне нравится. А оно не так, никогда таковым не являлось. И опять же, именно чертова Лета открыла мои глаза. Кто просил ее это делать? За все это время она многое во мне изменила, ей как-то удалось это сделать без моего ведома. Я и подумать раньше не мог, что буду в чем-то снисходителен к женщине, что смогу в чем-то уступать и даже заботиться. Вот как все вышло! Мне было важно, как чувствует себя она, хорошо ли ей, не больно ли. Да мне плевать! Плевать! И в этом я сам себя пытаюсь убедить уже год, ведь так не должно быть, а я готов выть от безвыходности. Однажды я поймал себя на мысли, что даже когда я трахаю Лету, то думаю о ней, и мне не все равно, что она чувствует и как себя ощущает. Эта девочка тянула меня ко дну. Пусть это и ни было в один миг, оно и верно, я бы сразу раскусил ее планы, а она делала это так, что у меня и единой лишней мысли не возникало. Медленно, но уверенно, что я и заподозрить ничего не смог. А может, это любовь? Я так и встал, как вкопанный, посреди коридора, что вел в столовую Бесстрашия. Люди стали оборачиваться в непонимании, может, со стороны это и вовсе выглядело странно? А я просто продолжал стоять на месте, смотря то прямо, то по сторонам, но в глазах пеленой стояла черная мгла, и ничего не было способно ее вытеснить из меня. Разве Эрик мог любить, мог испытывать хоть что-то? Любить ее тело – да, секс с ней – конечно, но любить ее… как там говорят, душу? Нет, это же полный бред, души не существует. Или, быть может, души нет лишь у меня? Столовая по обыкновению была заполнена обитателями фракции, они смеялись, громко перекрикивались, играли, некоторые пытались завязать драку. Все как обычно, здесь жизнь чувствовалась наиболее сильно. Многочисленные коридоры в основном всегда были пусты, идя по ним можно было встретить с десяток ребят, не более, что порой возникало впечатление, что Бесстрашие вымерло. Прохожу к столу раздачи, чтобы взять еды, иногда я заматываюсь настолько, что и вовсе забываю есть или не обращаю внимание, что пережевываю во рту. В большинстве случаев мест в столовой нет; сесть, конечно, можно, но явно не там, где тебе заблагорассудится. Есть Бесстрашные, что водятся кучками - кланы, так это принято тут называть. Если в этой компании сильные обитатели черной фракции, их уважают, их боятся и они всегда знают, где их место в этом зале. Даже мы с Летой, ее глупой подружкой, что перешла в другую фракцию, и стариной Решем могли считаться кланом. Нам, собственно говоря, не было до этого никакого дела, как там нас называют и кем провозглашают, но четвертый столик в левом углу столовой все время пустовал, дожидаясь нас. К слову сказать, у лидеров и вовсе было отдельное место для перекусов, и чаще я пользовался именно им. Лета, Лета, Лета... Как же, черт возьми, все тесно с ней связано последние года три-четыре? Я даже и не помню уже. Да, друг, крепко ты влип. Неужели мне было так хорошо с ней, так легко и где-то даже правильно, что я даже за временем не уследил? Словно в какую-то пропасть провалился и шел вперед, там, внизу, и вот только сейчас увидел этот брезжащий свет, что должен был ослепить меня уже через неделю, ну, ладно, три, после того, как я трахнул ее. Разве не это было бы верным? Не это бы было тем самым правильным для Эрика, для того старого доброго Эрика, что и два дня с одной женщиной провести-то не мог? Ну, надоедали они мне, что я сделать-то могу? Одно дело - заниматься с ними сексом, зажав рот рукой, а другое - сидеть на людях, слушая бред, что потоком льется изо рта. Правда, стоит, наверное, признать, что Лета была для меня чем-то больше, чем просто красивой куклой, и дело тут даже не во времени, проведенном вместе. Был случай, что не даст мне пойти на попятную, как бы я не пытался доказать (не себе ли?), что девчонка для меня ничего не значит. После того, как мы уже, как это там называют, официально начали встречаться, ни я, ни она никуда поодиночке не ходили. Ну, почти, хорошо. Лета была даже в этих вопросах столь лояльной, что иногда мне хотелось ткнуть в нее пальцем, чтобы узнать, жива ли она. Девочка разрешала мне многое, дело даже не в том, что мне нужно было ее разрешение, в общем, мне плевать с высокой горы было бы на ее запреты, но! Все мои прежние девушки, что были более-менее долгое время рядом, дабы я вообще мог отнести их к разряду отношений, считали своим долгом объявлять мне, мол, раз уж я с ними встречаюсь, то должен соблюдать их правила. Я просто смеяться был готов в лицо этим дурочкам, что так неразумно поступали, думая, что могут меня приручить. Это и было где-то даже их ошибкой, той самой роковой, которая была способна разрушить то, что мы даже еще и не начинали возводить. А Лета словно все знала наперед: знала, как отвечать мне, когда вообще лучше не трогать, когда делать все молча и не задавать лишних вопросов. И это еще больше выводило из себя, чем блеяние тех овечек, с которыми я проводил вечера до нее. Вот как действительно все вышло, все женщины четко поделились на два столбика, так, если бы кто-то взял чистый лист бумаги и ручкой провел посередине жирную линию. Все женщины, что были раньше, являлись именно ДО Леты, и я бы никогда ни одну из них не стал бы ставить в один список с ней. Так вот, о том случае, что дал мне кое-что понять о наших отношениях. Это произошло на вечеринке дома у все того же Реша, моего хорошего и, наверное, единственного приятеля в Бесстрашии. Старик развелся со своей женой, решив отметить это громким празднеством, с танцами, девочками и реками сильного алкоголя. Я был приглашен туда с Летой, в принципе, это и не обсуждалось: нас уже давно перестали звать раздельно, если звали куда-нибудь ее, это автоматом подразумевало, что я там буду тоже. Так вышло и в этот раз, хотя я думаю, Реш лично пригласил мою девочку, так как они были в прекрасных отношениях. Когда мы вошли в клуб, который Реш специально арендовал на ночь, что все потом судачили за спиной, мол, откуда у него такие деньги, народу было много, некоторые лица я и вовсе впервые видел. Лета, правда, с самой первой минуты села на диван и, поджав ноги, потягивала безалкогольные коктейли. Это было для нее очень необычно, она любила танцевать, всегда напивалась до чертиков, и дорожки белого порошка на ее столе не были редкостью. На шее у Леты всегда висел кулон в виде огромного волчьего клыка, посеревшего от времени, но все еще острого. Сначала я долго понять не мог, в чем же его предназначение и почему девочка так им дорожит, пока однажды не увидел, как она высыпает из него порошок себе на руку и не втягивает с наслаждением вовнутрь. Я не осуждал ее за это, сам был грешен, и прекрасно знал, что в Бесстрашии сложно оставаться нормальным без таких вот специфических антидепрессантов. Я сидеть с ней рядом не собирался, мне хотелось расслабиться, отдохнуть и забыться на время. Только иногда бросал взгляды в сторону столика, за которым устроилась Лета, или подходил на время, чтобы поцеловать ее и спросить, все ли в порядке. Это было больше привычкой, ну, так я сам себе говорил. Где-то около полуночи девочка кротко подошла ко мне с каким-то виновато-извиняющимся лицом, что уже должно было насторожить, попросила выйти на улицу. Я извинился перед Решем, быстро выйдя вслед за ней. - Эрик, - начала девушка хриплым болезненным голосом, - я пойду домой, наверное. Я устала сильно, не понимаю даже, отчего. – Я как-то горько вздохнул, решив, что нужно ее проводить или и вовсе уходить из клуба, чего мне не хотелось, но она меня опередила: - Ты оставайся! Я не хочу, чтобы из-за меня ты пропустил вечеринку друга. Все будет в порядке, не волнуйся, – она быстро прикоснулась к моим губам, ее же слегка дрожали, словно от холода. Улыбнулась и пошла к машине, остановившись через пару шагов: - Эрик, - позвала Лета, - во сколько ты вернешься? - Я буду до утра, наверное. - Она улыбается и кивает. - Тогда я не буду ждать тебя и лягу спать. Я как тупое счастливое животное помчал назад, не задумавшись, что для Леты это странно - оставить меня в клубе пьяного с таким количеством женщин, особенно, зная, как она на них реагирует. И я уже в ту секунду должен был подумать, что не так, но мне было не до этого, видимо. Я веселился и пил, пил и веселился, пока Реш не положил руку мне на плечо и громко, пытаясь перекричать музыку, позвал выйти покурить. - Старик, - сказал он, - а куда Лета делась? Я ее уже давно не видел. - Она домой ушла, сказала, ей плохо стало, - я достаю сигарету и подкуриваю, втягиваю дым глубоким вдохом и улыбаюсь. - Видишь, как мне с женщиной повезло. – Реш смеется, закуривая свой табак, и горько ухмыляется. - Знаешь, я ведь тоже думал, что мне повезло… Она такой понимающей была, все мне позволяла, а я ходил по барам, пил много, кололся, со шлюхами коротал время. И думал, какая же у меня хорошая жена, как же другие-то мучаются, когда им все запрещают. Эра часто мне также говорила, мол, иди гуляй, ты же хочешь отдохнуть и от меня тоже. И я ее расцеловать был готов и думал, как мне такое сокровище досталось? Только вот однажды пришел домой раньше, чем нужно было, даже не помню, из-за чего, просто что-то не пошло. Зашел в квартиру, разделся и тут я понял, почему моя любимая такая понимающая была, она и сама не прочь от меня отдохнуть и скоротать свое время. Я зашел в нашу спальню, а эта сука на другом скачет. И я в этот момент только понял, что мне не нужны были все те гулянки, бабы и клубы, что я сам виноват, что оно вот так вот обернулось. Так что, Эрик, старина, я не хочу тебя настраивать против Леты, она у тебя замечательная, и я права не имею всех женщин под одну черту подводить, просто знай, все бывает далеко не так, как нам видеть хочется. В моей голове что-то перемкнуло, а все ведь так и выглядело, точно я слеп был столько времени. В мыслях за мгновение воспоминания пронеслись, сколько же раз она вот так просто отпускала меня, даже когда знала, что там будут девушки, что готовы залезь на меня, только пальцем их помани. Сколько раз уточняла, во сколько же я приду, взял ли я ключи, как далеко от дома буду. Черт, мне не хотелось верить в это, и дело здесь было даже не в моей самовлюбленности и чувстве собственности, я просто не мог ее с кем-то делить, не мог даже подумать, что она на такое способна. И тут же сам у себя спросил: а почему и нет? Что с ней не так? Лета такая же девушка, как и тысячи других. Я в ту же секунду вскочил на ноги, мыслями уже открывая дверь в квартиру, а в ушах уже звучали ее стоны. Я представлял, как разобью морду этому уроду и ей. Да, ее бы ждала та же участь. Но Реш снова сжал мое плечо, слегка встряхнув и возвратив в реальность. - Не так быстро, Эрик, еще и двух часов не прошло. Долго, правда, я не усидел. Примерно через полчаса я уже завел машину, пьяный до невозможности, что мешало мне ехать хорошо, благо на дороге машин не было. Я шел так быстро, с такой ненавистью внутри и полный железной уверенности в своих действиях, что неожиданно даже для себя столбом замер у дверей квартиры с протянутой рукой, в которой был ключ. Я испугался того, что могу там увидеть, испугался, что она с другим, и я ее потеряю. Я так ясно осознал, что уже не представляю жизни без Леты, что стало тошно. Я просто не смог бы отпустить ее, это же моя девочка, она с самого начала была только моей. Я медленно вставил ключ в замочную скважину, несколько раз промахнувшись мимо и проматюкавшись себе под нос, повернув его так, что дверь лишь жалобно скрипнула, не привлекая лишнего внимания, тихо прикрыл ее и, не сняв обувь, прямиком пошел в нашу спальню. Я раза три остановливался, вслушиваясь в тишину, но разобрать ничего не мог. Вся квартира была погружена в темноту, хорошо хоть я уже и наощупь мог дойти до любой комнаты. В спальне был лишь включен ночник, свет которого бросал одинокий рассеянный луч на фигуру девушки, скрюченной на полу у кровати с бутылкой вина в руке. Я сделал еще один шаг, но замер и отступил назад. Лета плакала. Вот так просто. Я слышал ее приглушенные всхлипы и видел слабые очертания спутанных волос, что пару часов назад были уложены в идеальную прическу, видел потеки от макияжа и красную воспаленную кожу. И что я мог сделать? Кинуться к ней? Я был уверен, что Лета почувствует себя настолько униженной, что и смотреть мне в глаза потом не сможет. Я чувствовал где-то глубоко внутри вину, что прервал это ее своеобразное уединение. Что же это выходит, она так каждый раз сидит и рыдает, думая, что я развлекаюсь, вот зачем ей нужно время? Неужели ей так плохо со мной, тяжело настолько? Я не мог этого понять. Лучший выход, что я придумал – развернуться и тихо уйти. Я посмотрел по сторонам, держа в руках поднос полный еды, и увидел, как Макс машет рукой, чтобы я присоединился к нему. Улыбнувшись, я кивнул, мысленно кривясь, словно почувствовав неприятный смрад, и покорно пошел к его столу, дабы, наверняка, вновь выслушать переданные через него наставления Джаннин. Во время подготовки к войне я в очередной раз задумался, отчего у лидера фракции Эрудиция столь мало мозгов. В Бесстрашии все знали о грядущем, и умники Метьюс также были в курсе. Дружелюбию попросту не было дела до этого, а лживая Искренность лишь ждала исхода битвы, чтобы решить, к кому переметнуться. Джаннин отчего-то уверена была на сто процентов, что все Бесстрашие поддержит ее план и тут же схватит в руки оружие, чтобы уничтожить Отречение. Да один только Четыре со своей тупоголовой подружкой могли такое сопротивление устроить, что все бы вверх дном перевернулось. Так и вышло: Бесстрашие резко раскололось на два враждующих лагеря - тех, кто был за войну, и тех, кто против. Воевать хотели взрослые мужчины и женщины, те, кто знал вкус смерти и уже давно не испытывал наслаждения от убийства. Они не боялись, им нечего было терять, все в жизни уже было позади, да и повидать многое они успели. Против были переходники и те ребята, что на год-два старше их. В этих глазах я ясно видел страх, какая там война? Они только строили из себя храбрецов, что готовы броситься как голодные собаки на любого, но вот когда дело доходило до чего-то на самом деле серьезного, важного или стоящего, они тут же сдавали назад. Смешно, однако, Искренность воспитала лжецов, Бесстрашие – трусов, а Дружелюбие - равнодушных ко всему наркоманов. Ни для кого давно не было секретом, что Дружелюбных накачивали дурью, дабы они могли спокойно смотреть на все через призму розового оттенка. Когда я сказал Джаннин о том, что многие не пойдут за одним только ее словом, она не поверила. А может, и поверила, но виду не подала, чтобы никто даже подумать не мог, что она засомневалась в своем же решении. Это был бы очень сильный удар по ее самолюбию. Хотя, наверное, был другой вариант, в исходе которого все бы или, по крайней мере, большая часть пошли за ней, и слова не сказав. Нужно было преподнести это правильно, не в лоб, говоря: «Вперед! Вот и пришло время умереть ни за что!», а начать издалека, ведь всех этих глупых детей легче всего убедить в том, что эта война - их дело. Они шли в Бесстрашие, каждый с какими-то определенными целями, одной из которых, наверняка, были жажда крови и убийств. Я давно уже понял, что в эту фракцию в основном идут дети, которые не реализовали себя или которых гнобили в родных фракциях. И в них зреет такое желание отомстить, что даже страшно становится. Но Джаннин лишь выше поднимала подбородок и произносила, мол, все идет по плану. Кто же знал, что никакого плана вообще не существует. - Доброе утро, Эрик, - нежно проблеяла женщина, сидящая по левую руку от Макса. Я как-то резко посмотрел в ее сторону, чем заставил лидера нервно сглотнуть. Мужчина сжал вилку чуть сильнее и напряженно вздохнул. - И Вам того же, - мои губы вытянулись в тонкую жесткую линию, а ведь я попытался улыбнуться. - Нам нужно что-то с Четыре делать, - просто начал Макс. Ясно, девочка с красивым голоском - его очередная отрада от бездействий жены, его давно уже никто не винит в этом. Вероятно, девушка столь глупа, что Макс не боится говорить при ней даже самые важные вещи. Я считаю это ошибкой. Лета тоже, при желании, может себя дурочкой выставлять, слушая все информацию, что льется изо рта глупого любовника, а потом до мельчащих подробностей все передать лидерам. Это ведь не так сложно, на самом деле. - С ним ничего не нужно делать, это бессмысленно, Макс, сколько повторять можно? – Он внимательно смотрит мне в глаза, словно сомневается или не верит, скрещивает пальцы в замок и глубоко вздыхает. - Что с его девчонкой? Трис, вроде бы? – усмехается и выгибает бровь. - Мы можем использовать ее. - У тебя есть предложения? – Макс улыбается во весь рот, кладет руку на талию своей спутнице. Его черные глаза долго изучают меня, и вот, словно насытившись эмоциями, которых, по правде говоря, у меня разительно мало, он произносит: - Займись ей.