Oxygen

Лета Над Бесстрашием нависли мрачные дождевые тучи, настолько большие, что казалось, вода, которая вот-вот из них вырвется, грозится смыть фракцию, утащив с собой обломки ее некогда величественного прошлого в сливные каналы. Словно все Боги, которые существуют или существовали когда-либо, сговорились, и весь их праведный гнев сейчас был здесь, в оглушающих раскатах грома и ослепительном блеске молнии. И эти самые Боги были бы бесконечно правы, если бы взорвали к чертям эту фракцию или же снизошли до того, чтобы спуститься со своего небесного мирка на землю и перебить каждого, кто живет под этими знаменами. Не дать этой черной заразе вырваться за стены смрадных туннелей, не дать взять в руки оружие, сломать ей ноги и руки, поставить на колени, чтобы она никогда больше не смогла подняться. Им бы не медлить, особенно сейчас, когда не только над, но и внутри Бесстрашия нависла черная туча, имя одной было - гроза, имя же второй содержало в себе семь букв, всего лишь несколько букв, что несли разрушения. Джаннин. Джаннин, красивое имя. Впервые я встретила ее в день выбора моего брата, тогда она еще не была так возвышенна и величественна. Это была простая... девушка. Черт, мне всегда сложно называть ее девушкой, а не женщиной, хоть она еще относительно молода. Просто кажется, что у такого диктатора не может быть обычного прошлого, в котором она была юной и беззаботной. В котором она влюблялась и разочаровывалась, где она еще была человеком. Это действительно странно; я всегда думала, что нужно родиться такой: наглой, блистательно умной, стервозной. И там, так давно, не могло быть маленькой девочки с синими бантиками, которую родители и подружки называли Джи или Джанни, или как там в дурацкой Эрудиции ласково называют милых малышек? Если хоть как-то называют. Если там вообще есть милые малышки. Я познакомилась с Джаннин в день инициации моего брата. Тогда я начинала ненавидеть каждого человека, с которым пересекалась в этот ‘чудесный’ октябрьский день. Так что неудивительно, что с Эрудиткой, подающей большие надежды, я познакомилась именно тогда. Я просто стояла, тупо смотря в одну точку, когда молодая женщина подошла ко мне и, улыбнувшись, спросила об имени. Ее улыбка была красивой, глаза искрились уверенностью и успехом, я обернулась, улыбнувшись ей в ответ. - Так бывает, - тихо сказала она, сжимая тонкими, но, как оказалось, сильными пальцами мое плечо. Сначала попыталась стряхнуть ее ладонь: терпеть не могу, когда кто-то, тем более посторонний, прикасается к моему телу. Я словила свое отражение в одной из стеклянных колонн зала, отметив, как быстро мой взгляд из затравленного и испуганного стал резким, уверенным и колким. Тогда, в зале выбора, я еще не ощущала себя той, кем являюсь сейчас, нет, я уже была сильная, была озлобленной и красивой. На меня уже тогда обращали внимания мужчины, те, что были совсем глупы, или, быть может, чересчур самонадеянны, отпускали в след шуточки и почивали непристойными предложениями. Но что-то изменилось во мне, именно в этот день, на это ушло несколько быстрых минут. Минут, которые перечеркнули всю мою прошлую жизнь и изменили будущее, не спросив, нужно ли такое будущее мне. Я ясно осознала, что в судьбе произошли перемены на следующий день, когда, встав с утра и, как обычно, подойдя к зеркалу, не узнала девочку, что смотрела на меня из него. Правильнее сказать не так: в зеркале не было девочки, не было той славной, юной Леты, которую знали все и которую, в первую очередь, знала я. Та, старая Лета, как я называю ее сейчас, была ребенком, была милой симпатичной девчушкой, что всегда искала защиты у брата. Которая верила ему и думала, что вся жизнь их семьи пройдет вот так, за этим дубовым столом на кухне, рискованными вылазками за стены Бесстрашия, о которых никто не знал, и долгими доверительными разговорами обо всем. Господи, я верила ему, обожествляла его, хотела быть похожей во всем: в повадках, в умениях, в эмоциях, а все это оказалось напрасной затеей. Что хотят от меня люди, которые считают чересчур тщеславной и самовлюбленной? Они требуют, чтобы я доверяла, чтобы спустилась с небес, но как можно доверять хоть кому-то, когда самый родной человек в твоей жизни предает, разрывает глотку на части и, вытащив из нее твою душу, уносит с собой, в другую фракцию, не оставляя ни единого шанса оставаться здесь человеком? Людей без души не бывает. Хотя я знаю одного. Я быстро изменилась, сама это понимала, и иногда мне не нравилось то, что я чувствовала внутри, но если бы сейчас мне дали возможность вернуться в прошлое, я бы ничего не поменяла. Мне нравится быть такой - бездушной и сильной. Кем там я стала? Эрик говорит, что леди. Мне нравится это слово, оно обманчиво оттеняет ту сущность, которой я на самом деле являюсь. Легче назвать себя леди и внушить другим, что ты таковой являешься, чем говорить, что ты тварь, которая с улыбкой на лице может вскрывать горла или стрелять из винтовки, спрятавшись где-то неподалеку от счастливой семьи, что празднует день рождения. Я была идеальной леди. Когда Эрик впервые назвал меня так, стало интересно, что в широком смысле значит это понятие. В Бесстрашии это легкое и невесомое слово было ново, многие переспрашивали, услышав его впервые. Я без спроса, что уже было обычным делом, пробралась в библиотеку и провела там, наверное, около шести часов, читая и изучая. Мозги кипели от количества новой информации, все казалось столь интересным, что я пыталась удержать все это в голове и ничего не упустить. И с каждым днем я на самом деле понимала, что идеальна. Так обычно говорят нарциссы, но это было так, а врать себе я не любила. Я была гордой, стервозной и смелой, красивой, возвышенной и так разительно отличалась от всех остальных девушек Бесстрашия. Мне это нравилось, это переманивало меня на какую-то темную сторону, и я это прекрасно понимала, но зачем противиться своему естеству? У меня даже не было обыденных плохих привычек: я не курила и не употребляла алкоголь. Было, правда, кое-что. Наркотики. Ну, леди же тоже должны расслабляться. Первые разы это было невероятно, я улетала с неимоверной скоростью от всех забот, от всех людей, от самой себя, а после приходила пустота, то, чего в моей жизни было в избытке, и тело требовало новую дозу, еще одну возможность окунуться в тот иной мир. Так продолжалось бесконечно, я давала себя обещание, что эта дорожка будет последней, еще один день, и я научусь справляться с проблемами сама, без помощи моих маленьких друзей. Но все получалось не так, голова разрывалась, словно кто-то изнутри равномерно бил молоточком в одно и то же место, глаза были такими красными, что становилось страшно. Да я и смотреть на себя в зеркало боялась, иногда проходила мимо какой-то отполированной до прозрачного поверхности, нечаянно ловила свое отражение и от неожиданности шарахалась назад. Тогда легче всего было забиться в угол и закрыть голову руками, тянуть до боли волосы или кричать в пустоту, теряя остатки разума, но я находила способ куда более действенный: я просто шла к Бетти и на последние деньги покупала новую дозу порошка. Я могу гордиться собой, действительно, сейчас я восхищаюсь собой. Я вырвалась, вырвалась из того плена, в который меня, безоружную, взяли героин, крек и метадон. У меня, правда, есть оправдания, их разительно было больше. Меня ломало, я сходила с ума, я видела Бога и Дьявола и просто хотела умереть. А может, я итак умерла, не знаю. Черт, я была отвратительна. Я думала, что у меня много друзей, ну, а как же? Как у великолепной Леты может не быть почитателей? Они были, но вот только меж друзьями и почитателями огромная пропасть, а я была лишь глупой девочкой. Промозглый ветер пробирал до дрожи, а холодные мелкие капли дождя забирались за шиворот. Это была очередная вылазка Бесстрашных за стены фракции, туда, ближе к Афракционерам. Опасно близко к неизведанному и тому, от чего за километр несло страхом. Вот только страх был наш. Я слишком поздно это поняла. У нас было оружие, а у них была ненависть; у нас были сотни Бесстрашных, у них же тысячи людей, что готовы убивать. Им нечего терять, они и так мертвы. Я медленно шла за мужчинами из нашей фракции, Эрик ступал немного позади меня, и я спиной чувствовала его настороженность. Мы пробирались вглубь давно заброшенного здания, окна которого были пусты, а на полу россыпью блестело стекло. Оно выглядело пугающе, всем своим видом говоря, что нужно подальше держаться от такого места, но мы не слушали свои внутренние голоса, что вопили и просили изменить маршрут. Весь наш маленький отряд, что состоял из тринадцати человек, упрямо шел вперед. Я посмотрела по сторонам: лица всех находящихся здесь были напряжены, словно пытались доказать окружающим или, может, себе, что они настоящие Бесстрашные. Вот так просто одна ситуация может в миг поставить под сомнение все твои достижения и то, к чему ты стремишься всю свою жизнь, вычеркнуть из памяти все мнимые подвиги, в которые верили лишь глупые новобранцы и девушки, что проводят ночь в твоей постели. Им так нравится больше: стонать, представляя, что мужчина сверху - не очередной заурядный Бесстрашный, он сильный, он герой, а чаще всего оказывается все совсем не так. Даже Эрик не был героем, он всего лишь был грубым, наглым и умеющим убивать. Это его главное достоинство. И вот я увидела его. Бесстрашные, тут же среагировав, резко подняли оружие вверх, Эрик молниеносно очутился впереди меня, и я уставилась в его спину. Афракционер был тут один. Это было понятно сразу по его движениям, сбивчивому дыханию, бегающим по сторонам глазам. Нет, это не была ловушка для нас, просто он оказался не там, где нужно, так банально: не в то время, не в том месте. От мужчины, что смотрел на нас обезумевшим взглядом, разило потом, я потянулась к лицу, чтобы прикрыть ладонью нос. Тошнота подступала к горлу, «радуя» привкусом утренней каши, я быстро отвернулась, опорожняя желудок. Лужа рвоты полетела на пыльный бетон, Эрик кинул на меня короткий взгляд, его губы сжались в жесткую линию, а руки сильнее сжали винтовку. - Не нравится, девочка? – Я нервно сглотнула. На несколько секунд в комнате образовалась гнетущая тишина. Я отступила назад, то ли от страха, то ли от неожиданности, когда громкий гортанный смех Эрика ворвался в наши уши. - Ты думаешь, - стволом винтовки он указал в сторону Афракционера, словно играя, будто жизнь этого человека была для него ничем, - что можешь говорить с ней? - А что, лидер, - он встал напротив оравы с разнокалиберным снаряжением, широко развел руки в стороны, обнажаясь перед смертью. Так просто. Вот, когда ты становишься по-настоящему храбрым: когда уже нет выбора, терять нечего, старушка с косой и так усмехается у тебя за спиной. Может, она негодует, что нужно ждать столько времени, вот и насылает дурман, что подталкивает к пропасти. Не могу сказать точно, что Бесстрашные убили бы этого бездомного сразу, скорее, взяли бы в плен во фракцию, чтобы выпытать из него все сведения, но этот мужчина выбрал другой путь - он посягнул на Эрика, а это заведомо обозначало конец. Эрик никогда не отличался особым терпением, он выходил из себя молниеносно, не раздумывая над последствиями. Ему было все равно, ну, вот не привык он держать зверя внутри себя. Ко мне он был более снисходителен, пожалуй, хотя мне тоже часто перепадало за длинный язык. У Эрика внутри вечная жажда, ему ничем не удается ее утолить; не помогали наркотики, не помогал алкоголь, и сигареты тоже оказались бесполезны. Но вот, в какую-то прекрасную ночь или, возможно, это был день, лидеру в голову ударило озарение. Он понял, как можно утолить эту дикую, душащую жажду. Ее можно насытить убийствами. Эрик презирает мораль. Он безжалостно убивал всех, кто стоит на его пути, черпая силы из их боли. Мне иногда кажется, что даже собственная смерть не сможет остановить его жажду крови. Словно все это для него игра, каждый павший противник, будто трофей: раз, и ты на новом уровне. Я прямо смотрела на Афракционера и видела словно в тумане, вокруг все замерло, и я замечала малейшее движение пылинок в луче от фонаря. На улице усилилась гроза, ветер завывал, пытаясь нас испугать, издавая какие-то истошные вопли, я скривилась: я часто слышала такие звуки в своей голове. Вот Эрик поднял винтовку, щелчок, и она заряжена; оглушающий хлопок, и косматый грязный мужчина падает ниц. Внутри что-то переключилось, я уже видела это, испытывала, правда, совсем другие чувства. Меня как оглушили, ударили сзади чем-то тяжелым, я так много думала о том, что же связывает нас с Эриком так сильно, а ответ был перед самым носом, стоило только задуматься об очевидном. Когда мы только познакомились, Эрик еще не был лидером, да, он был в шаге от этого, но по большому счету просто являлся мужчиной, которого опасались и пытались обходить стороной. Он хотел власти и никогда не скрывал своих желаний, готовый все сделать ради своего прекрасного будущего. Но ему нужна была помощь, и он выбрал меня. Как же я была глупа тогда, меня отчего-то позабавила эта ситуация. Я решила, что это будет увлекательно, представляете, увлекательно лишить кого-то жизни. Наверняка, у меня проблемы с головой были, раз там теснились такие мысли. Мы убили мужчину, что стоял между Эриком и его позицией Лидера Бесстрашия. Убили, потому что Эрик сказал, что это необходимо, мол, пока тот парень жив, он не будет так высоко, как желает того. О том, что можно добиться чего-то честным путем, Лидер не думал, а зачем? Есть способ легче, ему было так просто жить с руками по локоть в крови, это его путь, то, ради чего он был рожден. Господи, Эрик был идеальным Бесстрашным, что волей случая оказался в Эрудиции. Я до мелочей помню этот день, этот завораживающий миг. Его дыхание, такое сбивчивое, пугающее даже, он опасался, чувствовал нас рядом, но не видел. Его движения, аккуратные и медленные, но в них так отчетливо читался страх и осознание неминуемой гибели, что в какой-то момент я ощутила грань внутри себя. Еле заметную, совсем тонкую, Эрик легко сломал ее. Раз, и наш противник упал. Этот звук тоже не забудется никогда, такое не сотрешь из памяти, словно какую-то запись, оно отпечатывается навечно с твоим желанием или без него. А мы всего лишь поступили как крысы, прячась в темноте коридора, заранее разбив лампочку, поджидая его вдвоем, безоружного и к тому же пьяного после очередной вечеринки. Перед тем, как сделать последний вдох, что наверняка дался ему адским трудом, разрывая изнутри легкие, он крикнул в пустоту: «Бесстрашие воспитало слабаков». Тогда Эрик рассмеялся, так, как он умеет, своим глубоким животным смехом. Мужчина отделился от тени, теперь можно было разглядеть лицо виновника того, что произошло мгновение назад, пересек расстояние короткими шаркающими шагами. Будущий Лидер крутил в руке нож, перекидывая его с одной ладони в другую, утыкая лезвие в пальцы и улыбаясь. Я редко видела Эрика таким счастливым. Получается, в его обыденной жизни не было ничего, что могло сравниться с испытанным им сейчас чувством. Ну, правда же, человек не может быть так счастлив от гибели другого, совершенно невинного. Не дав ему никакой форы, словно животное забил, чтобы вечером приготовить из его мяса вкусное рагу. Так не бывает, человек не может быть столь безразличным к другим, так эгоистичен и зол на все, что есть вокруг него. Так я думала тогда, а после, совсем через короткое время, подобный выбор предстояло сделать и мне. И я его сделала, переступила еще одну грань человечности, вдавив ее в грязь, и наступив на горло, не давая дышать. А Эрик чувствовал себя победителем, зная, что все это сойдет ему с рук, да и многое впредь будет сходить, даже когда все прекрасно будут понимать, кто виноват в очередном убийстве. Макс же только головой мог качать, ибо управы на Эрика было не найти, словно пес, что с цепи сорвался. Просто это оказалось так легко, я ощутила что-то настолько великолепное, что стало не по себе. Это чувство нельзя было сравнить ни с чем: ни с любовью, ни с сексом, оно в разы было сильнее, так быстро затянув меня в водоворот, где я сбилась с правильного пути. Могла ли я, будучи маленькой девочкой, даже далеко идти не нужно, вот, например, года три-четыре назад, предположить, что буду убивать, что буду свободной благодаря этому, что буду жить этим. У меня даже проблем больше не было, я ведь знала теперь, как их решить. Ощущала себя вершителем судеб, что ждет за углом с острым ножом в руках или прикуривает сигарету на крыше, смотря в прицел снайперской винтовки. Для меня это была игра, интересная, захватывающая, яркая. Убивать оказалось легко, с каждым разом все проще, да и вины я, по правде говоря, никакой не испытывала. Лета не может быть виноватой. Как странно, однако, все вышло: я чувствовала себя живой, забирая жизнь у других.