Насквозь пропахший псиной

      — Жид!       — Жирная жопа!       Слова лишь подливали масла в огонь, сильнее раззадоривали, подстрекая соперников с новой силой выливать друг на друга нескончаемый поток оскорблений. Возможно, кому-то покажется странным, неприличным то, что двое подростков так громко, даже не пытаясь не привлекать к себе внимания, срутся посреди улицы, приправляя свою речь нецензурной бранью и совсем не безобидными жестами, вроде сунутого прямо под нос среднего пальца. Но Стэн и Кенни, как близкое окружение и друзья этой парочки лютых врагов, давно привыкли, посему никаких претензий не высказывают (или хотя бы потому, что разнять этих двоих просто невозможно). Остальным, случайным прохожим или знакомым, к примеру, было просто плевать, либо они не хотели иметь хоть какое-то отношение к «ебанутой четвёрке».       — Пасть закрой, выродок! Захрена ты вообще вылез из своей жирной стервозной мамаши?!       — Моя мать хотя бы не ложится под других мужчин!       В этом бою без правил всегда найдётся тот, кто рано или поздно ударит ниже пояса. Где-то глубоко внутри Картмана заседает острая игла обиды, но он старается игнорировать её, как игнорирует и всё остальное, что хоть как-то может заставить его усомниться в самом себе.       — Да я сотру с лица земли весь твой народ, еврей, и тогда-то ты пожалеешь! — парень понимает то, что угрозы эти пусты, прямо как душа рыжеволосого жида из Джерси. А ещё то, что пора бы сваливать отсюда, оставив бой незаконченным. Это не в духе Эрика, но сейчас он чувствует, как земля ощутимо уходит у него из под ног. Но он ещё вернётся к этому разговору, обязательно, — Да пошли вы парни, в жопу, а я — домой! — за словами следует столь ненавистный Кайлом жест руками, а после Картман разворачивается и поспешно уходит, оставляя парням возможность лицезреть его широкую, скрытую бордовой тканью куртки, спину.

***

      Громкий хлопок входной двери резко разрушил царящую в пустовавшем доме тишину. Полетели в угол прихожей ботинки, один за другим, а их обладатель, стянув с себя причудливую детскую голубую шапку и попутно вытерев со лба выступившие капельки пота, прошел в гостиную, не застав там никого, кроме своей надоедливой кошки, коротавшей свои наверняка последние дни на мягком диване. Не то, чтобы Китти уж слишком мешала изнеможённому быстрой ходьбой Эрику, но тот всё равно счёл нужным грубым окликом согнать её с пригретой поверхности подушки.       — Ме-е-ем! — уже через несколько секунд зовёт Картман, стягивая с шеи шарф и не получая ответа. Хмыкая, парень таки обращает внимание на листок бумаги, лежавший на кофейном столике возле дивана, явно оставленный его матерью. Эрик хватает его, пробегаясь глазами по содержимому, и сжимает во внезапно нахлынувшем порыве гнева.       «Ушла на работу, буду поздно. Еда в холодильнике, поросёночек. Мама.»       Работа. Припухлые губы кривятся, а карие глаза презрительно смотрят куда-то сквозь записку.       Моя мать хотя бы не ложится под других мужчин!       Да что этот жид вообще понимает? С чего эти слова так задели Картмана? Кайл, он и есть Кайл — рыжий, бездушный еврей с поганым ртом. Порой эти алые тонкие губы хочется отрезать, а лучше и вовсе отделить голову от тела, покрасить ручки кровью, а потом обтереть их об непослушные кудрявые волосы, как о полотенце, сделав их огненный цвет ещё ярче; поставить голову еврейчика на полку на самом видном месте комнаты Эрика, чтобы тот мог часами лицезреть искажённое ужасом лицо, тусклые, подёрнутые сероватой плёнкой зелёные глаза. Вот тогда бы парень был по-настоящему счастлив.       Но сейчас он слишком зол, хотя и понимает, что прислушиваться ко словам этого ничтожество весьма глупо. У него не было возможности хотя бы просто врезать кулаком в эту рожу, сломать страшный еврейский нос; у него нет совершенно никакого настроения, чтобы как следует отметить это Рождество. Да и праздника у него не будет, только не сегодня, только не тогда, когда он совсем один.       Позже, когда Эрик в одних трусах, посчитав ненужным одевать пижаму, ложится в постель, он окидывает взглядом комнату, и карие глаза задерживаются на белом потолке. Картман почти не думает об одиночестве и празднике, об едва ощутимо скребущей душу ревности и своей матери. В своих мыслях парень всё чаще слышит имя «Кайл» и с толикой испуга осознаёт, что это слово, эти четыре буквы всё чаще мелькают у него в голове. Так много думать о Брофловски действительно странно. Почему бы не отвлечься?       —Ка-а-айл, противный рыжий еврей, да не жидь ты домашку!       — Отвали, жиробас. Неужели ты настолько тупой, что не можешь сам справиться с этим заданием?       — Дело не в этом, а в том, что рядом есть такая давалка, как ты.       Да это просто какое-то проклятье.       — Наверняка эта баба согласилась только из жалости к тебе. "Ой, смотрите, это же тот рыжий прыщавый дрыщ! Он же порежет себе вены, если я не соглашусь!       — Пошёл в жопу, Картман!       — Обязательно.       Эрик даже спустя два года не признал того, что даже обиделся на тогдашнего двенадцатилетнего Кайла, который, кажется, приложил немало усилий, чтобы заставить себя пригласить новенькую девчонку на свидание. А на свои двусмысленные шуточки парень и вовсе закрывает глаза.       — Да когда ты, наконец, отвяжешься от меня?!       — Нет, Кайл, когда ты перестанешь омрачать мою жизнь своим существованием, разбрасываясь в разные стороны песком из своей...       — Нет у меня никакого песка в вагине!!!       Иной раз Картман задумывается, за что кто-то свыше так наказал его этим евреем? Неужели где-то в жизни Эрик так согрешил?       — Да ты мне ноги целовать должен за то, что я ещё не стёр с лица Земли весь твой гадкий народ!       Да вроде нет. Так за что, спрашивается? Картман же не чёрный.       В любом случае, ему не составляет большего труда понять: выдворить эту рыжую сучку из своей жизни будет очень непросто. А может, всё-таки не надо? Ведь мысли о Брофловски, как о подвешенном под потолок за шею трупе, даже в некотором роде доставляют Эрику удовольствие.       — Клянусь, когда-нибудь я тебя на поводок посажу, — против воли бормочет парень, подкладывая ладонь под голову, — Жалкая псина.       Бог видит, это нужно прекращать.       Спустя какое-то время Картман переводит взгляд на настенные часы. Комната хорошо освещается попадающим в неё сквозь оконное стекло светом уличных фонарей и большого яркого светила на ночном небе, поэтому Эрику не составляет большего труда разглядеть время.       Полночь.

Следил бы ты за словами, Картман.