Отсчет странностей
23 марта 2015 г., 18:39
Этой ночью падал снег. Белые пушистые хлопья летели к земле не спеша, выделывая на своем пути различные пируэты, и плавно опускались, подгоняемые ветром, на асфальт и некогда зелёные газоны. Яркая круглая луна ещё пару часов назад скрылась за густыми тучами, заволокшими чистое ночное небо, усеянное звёздами. Мигал возле дороги фонарь, внезапными вспышками света подавая сигналы неизвестно кому. А, может, это и не фонарь вовсе был, а инопланетное изобретение, посланное к человечеству внеземным разумом, которое окончательно убедилось, что весь Южный Парк крепко спал, что пришельцам можно совершать посадку и захватывать этот мирный (о, они слишком наивны) городок, а вслед за ним и всю жалкую голубую планету, после чего им дозволено будет и дальше покорять Вселенную, оставив на опустевшем голубом шаре более никому не нужный столб с перегоревшей лампочкой на конце.
Не смыкал глаз лишь Кайл, расположив свой острый подбородок на сложенных на подоконнике руках, наблюдая за снегопадом. Совсем изредка в глазах его искрилось волнение — уже ведь так поздно, ему же завтра рано вставать! — но огоньки эти, и без того неяркие, тут же тушила глубочайшая задумчивость, в которую парень погружался с головой. Как будто делать ему больше нечего, нежели философствовать на тему инопланетных фонарей и «Конца света». Конечно же, подобные размышления не были настолько уж серьёзными, они лишь отвлекали от более важных мыслей, корнем которых было — «Боже, да ладно?» — ужаснейшее чувство вины. Скверно оно было тем, что испытывал его еврей по отношению ни к кому-нибудь, а к, «чтоб его», самому Картману. Это удушало, заставляло лицо покрываться бледным румянцем стыда. «Дожили, называется.»
Вообще-то, последним, о ком Брофловски вообще хотел вспоминать или задумываться, был именно жиртрест. Так или иначе, внезапный его уход не мог быть просто проигнорирован. Картман явно был обижен на неосторожно ляпнувшего совершенно ненужное Кайла. «Серьёзно?» — парень захохотал бы, если б у всего этого не было другой, более худшей для него стороны, — «Он первый начал. Он вообще всегда оскорбляет меня, мою родню и мой народ. Неужто мне нельзя?» Над внезапной слабостью Картмана можно было вдоволь посмеяться, но был ли в тот момент этот Картман тем, кого знает всю свою жизнь Брофловски? «Нет, серьёзно, я даже испугался, чёрт возьми. Сроду не видел, чтоб жиробас уходил вот так вот просто, молча. Больной ублюдок...»
Надулся на него, значит. Что ж, Кайл не попрет против собственной природы, не будет унижаться перед этим придурком.
Хотя, кого еврей обманывает? Почему-то вариант с извинениями рассматривался парнем куда легче, нежели ожидалось. Слишком, на удивление, спокойно он воспринимал то, что мог бы подойти завтра к жиртресту в школе, вдохнуть глубоко, собираясь с мыслями, и сказать... сказать...
«Извиниться перед жирнозадым — это всё равно, что запихнуть себе в рот его тухлый носок... нет, даже два! И не иметь возможности вымолвить ни слова.»
В конце концов, сон довольно-таки быстро нагнал, казалось бы, единственного не спящего жителя Южного Парка. Голова старшеклассника медленно пала на подоконник всего через десяток минут, а рыжие кудри рассыпались по его поверхности. Что ж, к слову, никто теперь и не мог заметить тихого нашествия инопланетян.
Да и силуэт, появившийся в свете фонаря, тоже никто не увидел.
что он выдумает за несколько мгновений, что о нем думает. А потом дать в рожу, ведь кровь на жидовском лице ‒ словно вишневый сок, которым можно наслаждаться долгое время, если растянуть удовольствие.
Только вот дойти до места назначения парню никто не дал. Точнее, не никто, а нечто, выскочившее из-за угла и сбившее его с ног.
Наверное, крики возмущения толстяка слышали квартала за два вокруг. Но он, решив сначала наподдать бегуну, что не смотрит по сторонам, взглянул на обидчика.
Метрах двух от него стоял большой, явно разозленный, пес. И зеленые глаза, суженные до невероятных размеров ‒ не то от страха, не то от гнева, ‒ буравили именно Эрика, будто бы пытались прожечь в нем смертельную рану.
Странность следующая ‒ перед броском зверь явно знал, что делал.
***
Тихое постукивание пальцев по деревянной парте было встречено редкими поворотами голов одноклассников в его сторону и раздражительных шепотков. Без этих нервирующих звуков в классе стояла бы просто идеальная тишина, но было ли сейчас Айку дело до другого удобства? Все три предыдущих урока он сидел, словно на иголках, чувствуя сухость во рту и едва ощутимую боль в висках. Голос учителя, который вначале урока был слегка поражён столь образцовым поведением ребят, раздавался где-то в глубинах подсознания Брофловски. Пальцы то и дело сжимали взъерошенные волосы, оттягивали их, некоторые вырывали совсем безболезненно. Звонка от отца, да ещё и по такому-то поводу, мальчик ну никак не ожидал. «Мы вызвали врача, — обеспокоенно вещал ему мужчина, а выражение лица канадца менялось быстро, — Твоя мама совершенно не знает, что делать, да и я...» Что ж, Джеральд никогда не умел успокаивать, а Айк не имел привычки дослушать до конца, чтобы уйти в свой мир примерно на середине разговора, лихорадочно прокручивая в мыслях то, что брату его слишком плохо сейчас. Слишком плохо, сделал бы ударение на это слово мальчишка, ведь такого не было почти никогда. Кайл болел довольно редко, да и не сильно, в общем-то, разве что в детстве, пару раз. А уж если и родители его не знали, что предпринять, да и, тем более, мать, то, как говорится, пиши — пропало. Но и на этом странности не закончились. — Мелкий! — услышал Айк в паре метров от себя и машинально повернул голову к просто огромной, покрытой красной тканью куртки, туше, с забавной шапочкой на голове. Уж кого-кого, а этого медведя паренёк точно не ожидал увидеть здесь, особенно в учебное время. Как его там?.. Эммет или Эрик? Не важно. Просто Брофловски знал, что этого монстра, которому он едва до плеча достаёт, надо было опасаться, — Какого черта твой еврейский брат не приперся сегодня? — Не твое дело, — огрызнулся мальчик и уж было развернулся, чтобы уйти прочь, ведь его последний на сегодня звонок вот уже десять минут как прозвенел, но толстяк проворно шмыгнул вперед, загородив собой путь отступления, дабы не дать канадцу так просто уйти. — Не дерзи мне, приемыш, — прошипел шатен, скривившись. Брофловски едва не задохнулся от возмущения и обязательно бы врезал, не будь обидчик таким габаритным, — Отвечай, куда делся этот выродок жидовский? — Пошел ты! — «Не нашел лучшего ответа, размазня?» А что, спрашивается, он ещё мог сделать? ‒ Пройти дай, мне домой надо! «Да сдался ему мой брат!» ‒ но спрашивать у самого себя всё равно было бесполезно. Вместо того, чтоб пропустить, наконец, уже немного боящегося мальчишку, жиртрест подошёл к нему почти что вплотную, прищурился и сжал в большой потной ладони острое плечо канадца, который вдруг начал казаться таким маленьким и хрупким. Шестиклассник зажмурился боязливо, видимо, опасаясь худшего, что мог сделать с ним этот разъяренный кусок жира. Но не последовало никакого хруста костей, не было и ожидаемого удара по лицу. «Уважай мой гребаный авторитет!» ‒ услышал Айк низкое шипение и приоткрыл глаза, когда хватка немного ослабла. А после, словно мышь, нашедшая чудесную щель в стене, бросился прочь, подальше от большого жирного кота, к которому совершенно недавно метила в ряды жертв от игрищ с добычей. Прожигая чужую спину холодным взглядом, Эрик в который раз подумал, что все они какие-то странные. Маленькие пугливые зайцы.***
Громкая перепалка родителей на кухне не вызвала к себе совершенно никакого внимания со стороны мальчишки, который, едва зайдя в дом, тут же бросился наверх. Айк любил своего брата и не мог не волноваться. Мальчик никогда не мог вот так вот игнорировать какие-либо проблемы, особенно те, что касались его семьи. А когда он, приоткрыв дверь, аккуратно ступил на пол кайловской комнаты, словно на раскаленные угли, он уверился в том, что на это не смог бы не обратить внимания никогда. Брофловски присел на край кровати, не сводя взгляда с комочка, зарытого под одеялом. Сейчас его брат выглядел таким жалким и беспомощным, что даже будто бы ‒ нет, нет, ему не показалось! ‒ уменьшался прямо на его глазах. Дрожь тела больного было заметно даже под слоями ткани. Рыжая макушка вынырнула из под них, а затем показалось и лицо, настолько бледное, что у Айка болезненно сжалось сердце. ‒ Кайл?.. Не успел канадец и глазом моргнуть, как парень резко привстал на локтях, захрипел мучительно и, склонившись над предусмотрено поставленным возле постели тазом, начал извергать туда свой вчерашний ужин. Сердце стукнулось о грудную клетку, мальчишка скривил губы ‒ то ли от отвращения, то ли от жалости. Захотелось вдруг зарыться в эти рыжие волосы пальцами, погладить по макушке, чтобы еврею хоть немного полегчало от осознания того, что он не один в такие трудные часы, что за него переживают и борются. И Айк уже коснулся было пальцем медных кудрей, но ладонь его затем плавно сползла на оголенное плечо брата и погладила мягко в знак утешения. «Стойте, это что, пух?..» ‒ Айк! ‒ и канадец отпрянул от больного, занятого мучительным прочищением собственного желудка. А через мгновение его уже выволокли за руку из комнаты, по пути успев прочитать лекцию о том, что нельзя подходить так близко к больным. Но он ни в коем случае не осуждал вспыльчивую мать, ведь ещё один тяжело больной сын ‒ вдвое увеличенные проблемы. Но, к сожалению, теперь он уже не мог попасть в комнату Кайла. Айк нуждался в том, чтобы утешить его, но не позволяли родители и обстоятельства. Поэтому мальчишка счел нужным удалиться в свой маленький уголок с письменным столом в комнате и сделать заданное на завтра. Не стоит ему мешаться. Отвлекаясь от вынутых из рюкзака им учебников, Брофловски смотрит в окно, на машину скорой помощи. А потом вспоминает о чем-то и переводит взгляд на ладонь. «Эй, Бог, если ты там, сколько ещё странных вещей ты подготовил для нас в этот день?»***
Банка покатилась куда-то в сторону. Эрик продолжил свой путь прямо. Именно так он отгоняет от себя не только ненужные вещи, но и ненужные мысли, которые порой заполняют голову до краев. Но одну, совершенно глупую и не имеющую значения, он оставил при себе. Потому что не так это, потому что значение она имеет. Только вот, видимо, его придает ей только Картман. Потому что никто больше не пожелал выслушать его. Он был послан хиппи, проигнорирован нищебродом, а теперь еще и умудрился упустить того, кто точно знал, почему еврей прогулял уроки. Почему ему, Эрику Картману, приходилось пыхтеть над заданиями, пока светоходящий валялся дома. Почему он заставил себя унижаться, пока узнавал у близких жида, куда тот мог деться, хотя так и не получил ответа. Зайцы ускользнули из цепких лап охотника. Крайне растерянного охотника, который теперь должен выискивать кроличью нору сам. Парень громко сматернулся, обратив тем самым на себя внимание прохожих, когда споткнулся и едва не грохнулся наземь. «Ка-а-айл, какой же ты коварный еврей, ‒ он отряхивается и идет дальше, будто бы ни в чем не бывало, ‒ Даже когда тебя рядом нет, все равно мне неприятности приносишь. Видишь, я потерял из-за тебя бдительность!» Сегодня явно не его день. И дело не в кочках посреди дороги, которые так и напрашиваются на чужой носок ботинка. Странно это. У Эрика Картмана не может быть несчастливых дней. Тем не менее, это так. Еврейская крыса уже вырыла себе норку в его голове и намеревается поселиться там на долгое время. А питаться будет его мозгами, откусывать будет болезненно. Как ни странно, старшеклассник не хочет прогонять ее. Ведь пока что она, пусть и еле-ощутимо, но совсем немножко приятно щекочется внутри. Главное, не запускать это дело, иначе станет слишком поздно. Он слегка хлопает себя по пухлым, румяным от мороза щекам. Слишком много мыслей о Кайле. «Почему этот говнюк не дает мне передохнуть даже в его отсутствие?» А вообще, кажется, что жид это специально. Связался, небось, с гадалками, теперь мозги ему пудрит своей черной еврейской магией. Темнело быстро, но Картман шел быстрее. Нет, не домой, зачем ему?.. Он твердо намеревался заявиться в еврейский дом и без всяких прелюдий высказать Кайлу все,
