Спасение утопающих.

Даня Поперечный не смог бы описать себя, даже если бы ему за это предложили нормальной, человеческой еды. Эту строчку блондин прокручивал у себя в голове раз сто, отшлифовав её до состояния смутной метафоры. Она нравилась ему, одновременно намекая на его потерянность в этом безумном, неправильном мире и саркастично отмечая отвратительность еды в приюте, где он провел свою не долгую, но уже не счастливую жизнь. Сейчас, с момента его последнего побега и уже традиционно-позорного отлова – «Словно бездомную собаку, чесслово!», — он провел тут уже два месяца и шесть дней, кажущихся парню ебанной вечностью. Уж лучше бомжевать на улице, чем сидеть в этом гадюшнике взаперти. Он зажмурился от кольнувшего в груди разочарования. Еле сдерживаясь, чтобы подобно зверью из зоопарка не забегать по комнате кругами, воя в стены. В теле /почти!/ шестнадцатилетнего парня, в его разуме, мечущемся под натиском гормонов, постоянно боролись противоположности. Хотелось, например, подарить тихой девчушке с длинными русыми волосами и очаровательными веснушками украденную у местной группировки «чотких поцанчиков» конфетку. И в тоже время хотелось взорвать воспитательское крыло — да так, чтобы в спальном районе, где находился их «дом, милый дом», ещё полгода воняло прожаренной человечиной и расплавившимся жиром. Даня любил рисовать. Он рисовал каждую свободную минуту, разумом переносясь подальше от этого гиблого места. На листах под его руками расцветали тёплые улыбки незнакомцев и уютные улочки несуществующих стран. Он был законченным романтиком, почти на грани шизы. Ему хотелось писать слезливые романы, или, может, снимать фильмы, от которых люди бы измазывали слюнями и слезами подушки по ночам. Но для большинства здешних воспитанников он «ебанутый» не поэтому. Дело в том, что Даня, будучи тощим и слабым с виду пареньком, курящим ещё с двенадцати лет, ни разу за всю свою приютскую жизнь не убегал от драки. Более того — лез всегда сам, налетая на соперника яростным ураганом из кулаков-зубов-коленей, шипя, словно сотня змей. И, как бы это ни было странным, часто выходил победителем. Многие доходяги, которые являлись шестерками более сильных, более любимых воспитателями-учителями, никому ненужных детишек, сторонились Поперечного. Некоторые — даже боялись смотреть ему в глаза. Может, ещё и потому, что Спунтеймер — дурацкая кличка, данная за то, что он однажды погнул ложку об череп какого-то неудачника, слишком сильно её швырнув, — был конченным пироманом, и на его счету было три поджога — и это только те, в которых воспитатели сумели доказать Данину вину. Как бы то ни было, Спун давно смирился и со своей неконтролируемой агрессией, и со страстной любовью к огню, и даже — со своей мечтательной, хорошо скрываемой натурой. Да, всё это причиняло ему неприятности, но каким нужно быть слабаком, чтобы не суметь превратить всё это дерьмо если не в достоинства, то хотя бы в причину для всяких уёбков держаться от него подальше. К слову, о неприятностях. Даня закусил кожу на кисти своей покрытой шрамами от огня и постоянных драк руки. Не сказать, чтобы он особо нервничал — не в первой ему кажется, что он опять попал в полную жопу. И не в первой это может оказаться правдой. Но ожидание. Даня ворочался с бока на бок на своём жёстком матрасе, в самом темном углу комнаты, рассчитанной на шестерых человек, куда его отправили «подумать о своём поведении». Его мозг кидал ему спасательные круги, чтобы его и так неустойчивая психика от нервного напряжения окончательно не дала сбой: его вдруг начинала интересовать клякса на потолке, до боли напоминающая профиль Че Гевары, или, например, хотелось просчитать вероятность того, что прямо сейчас местная шлюшка Элька отдается какому-нибудь особо удачливому идиоту. Ещё бегло проносилась мысль о том, что его и так немногочисленных сожителей /их было всего двое, хотя обычно комнаты были забиты до отказа: туда даже притаскивали дополнительные кровати или матрасы; сказывалась его репутация/, Вади и Руса, не было в комнате. Мысль об его «чудесной» репутации снова вернула его к насущной проблеме. Прямо сейчас, где-то в этом здании, стайка злобных теток, разменивающих четвертый десяток, решает как с ним поступить на этот раз. А он всего лишь слегка психанул. Опять. И избил какого-то идиота, лезущего на рожон. Почему-то эта компания представлялась ему сбившейся в кучу толпой жирных стервятников, у которых на обед — его подгнившая душонка. Перед глазами так ярко предстала картина, где птицеобразные лысоватые женщины-монстры с жадным блеском в глазах раздирают его, лежащего на директорском столе, своими наманикюренными острыми когтями, что к горлу подкатила тошнота. Это омерзительное чувство, вставшее комом в его пищеводе, напомнило о том, что он сегодня даже не успел поесть. Еда. Местная столовая — место, где так называемый «аппетит» покидает вас навсегда. Хотя там есть одна милая старушка, Баба Маня — ласково зовёт её Спун. Она всегда подкармливала нерадивого подростка и даже помогала ему с некоторыми особо неприятными последствиями драк в обмен на благодарное выслушивание её историй, скопившихся за долгую жизнь. Дверь в комнату тихо скрипнула. На секунду внизу живота у Дани похолодело от неприятного ощущения — он скосил взгляд в сторону звука, ожидая, что в уютный полумрак комнаты зайдет одна из тупых сук воспитательниц. Но в узкую щель между косяком и старой, облупившейся дверью просунулась тонкая ладонь, а следом — слегка лохматая голова. Огромные, всегда холодные и лишь изредка — печальные, глаза на бледной коже красивого лица смотрели прямо в темный угол, где лежал Даня. Поперечный про себя называет внешность парня «аристократичной». Громче, чем хотелось бы, Даня выдохнул. Это «свои». Это — Рус. — Я думал, эти твари тебя уже забрали, — парень быстро пробрался среди относительного бардака комнаты, подсаживаясь к Дане на кровать. — Нет, ещё жду, когда за мной явится инквизиция, — Данила еле сдерживает улыбку, отвечая на вопрос Руса, в котором он различает нотки беспокойства. Парень со смешным прозвищем «Усачев» — пожалуй, его единственный друг. Тихий, спокойный, умный. Примерный, сука, мальчик. И, конечно же, такого как он должны были давно забрать, но каждый раз, когда Руслан первый раз встречался с будущими «любящими и заботящимися» родителями, парень обязательно творил какую-нибудь хуйню, добиваясь всеми путями того, чтобы его оставили в приюте. Поэтому его ненавидели здесь — если не все, то очень многие; почти каждый ребенок в этом заведении желал обзавестись хоть какой-нибудь семьёй. Но Спун знал, что это оттого, что парнишка был слишком чувствительным к людям, и его почти тошнило от «ненастоящести» людей, от их, как говорил сам Руслан, «пластмассового дружелюбия». В Дане Усачев впервые нашёл понимание, а потому было сложно сопротивляться зарождающейся дружбе. Да и не хотелось. Парни какое-то время говорили на отвлеченные темы. Руслан искренне переживал за друга и понимал, что сейчас Поперечному нужна его поддержка, мысленно злясь на собственную беспомощность в подобных ситуациях. Но образовавшуюся идиллию нарушил вначале громкий стук каблуков за тонкой стеной, а после — отчаянно скрипнувшая (казалось, дерево тоже сочувствовало неудачливому парню) дверь. Уже через пару минут Спун плёлся по длинному коридору, рассматривая то местами побитый кафель под ногами, то обсыпающуюся штукатурку на потолке, пока цепкая рука воспитки «нежно» держала его за плечо. Ухоженные пальцы неприятно тянули ткань разношенной футболки, а скулы непроизвольно сжимались от предчувствия скорого наказания. Женщина что-то шелестела своим надменно-вежливым тоном, а Спун даже не мог вспомнить её имени. Так уж сложилось — хуёвая память, которую всегда принимали за неуважение. Судя по множественным поворотам и тому, что его успели протащить через подземный ход ко второму корпусу, Даня смутно догадывался, куда его ведут. У местного психолога он бывал после каждого побега, то бишь — дохуя раз. Его зашвырнули в прихожую кабинета нежные руки «второй матери». За такой же тонкой — как и во всем приюте — стеной слышались торопливые, нервные наставления. Судя по услышанным Даней обрывкам фраз, это были последние наставления сваливающего в отпуск врача. Женщина, которая привела блондина сюда, нетерпеливо постучалась, и через пару минут из кабинета неловко вывалился невысокий полный мужчина со слепо щурящимися глазами и ранними залысинами. Он без интереса оглядел «уважаемую…» и «бедного сиротинушку», спешно стараясь свести бесполезную во всех смыслах светскую беседу с воспитательницей к концу. Суть Даня понял еще заранее — мужик сваливал /как вовремя, не придется мучиться с таким трудным ребенком/ и оставлял себе на замену стажера /пусть этот неудачник разгребает это дерьмо/. Спун буквально слышал подтекст вежливых фраз. Мужичок вывалился из кабинета, довольно бурча под нос мотив дурацкой песенки, а Даню тем временем втолкнули в кабинет и усадили на старое кресло. Пока женщина, откровенно флиртуя, объясняла суть проблемы парню по ту сторону стола от Спунтеймера, Даня рассматривал молодого психолога. Тот во время разговора не смотрел на Поперечного, как будто намеренно давая рассмотреть себя. Даню привлекла забавная густая борода парня, смотрящаяся, по его мнению, уморительно, особенно — в купе с сильной худобой врача. Внешне стажер спокойный, даже расслабленный, но некоторые неконтролируемые движения выдают в нём излишне подвижного человека. Поперечный пытался справиться с собой и не думать, что новый психолог похож на сгусток сдерживаемой энергии. Наконец воспитательница ушла, напоследок прожигая Даню укоризненным взглядом. Психолог повозился с папками на столе, быстро находя дело Дани — сказывалась частота посещения этого кабинета. Быстро пролистал, хмурясь. — А ты думал, что в сказку попал? — гадко ухмыльнулся Спун, запоздало осознавая, что хамить так скоро не стоило. Однако, решил, что уже поздно что-то делать, и лишь шире растянул губы в оскале. — Прости? — ответил вопросом на вопрос молодой мужчина, хмурясь ещё сильнее. Спуна необъяснимо смешило это выражение лица и удивленный мягкий тон. — Ну, ты же стажёр. И я у тебя — первое дело. Уже понял, что тебе не везет? — Даня надеялся, что рассмеяться в голос его тянет от нервов, а не от подбирающейся всё ближе шизофрении. — А это плохо? — врач внимательно посмотрел на блондина, и подросток сдержался, чтобы не поежиться. — Я имею в виду то, что ты — моё первое «дело», как ты выразился. — А ты разве по анкете не понял? — уже менее довольно проговорил парень. — Я много чего понял, но давай я вначале поговорю с тобой, а потом буду слушаться бумажку? — стажер улыбнулся, и аура дружелюбия, которую он распространял, чуть не ослепила Поперечного, отчего захотелось тут же забиться куда подальше. — Меня, кстати, Миша зовут. Спун тихо хмыкнул, думая, что этот парень явно считает его идиотом — имя молодого врача написано на бейджике вместе с фамилией — Кшиштовский, но решил не отвечать. Ему хотелось просто свалить отсюда побыстрее. Обратно в комнату. А лучше — на улицу. Из этих старых, провонявших детскими страхами стен. Он просидел в кабинете психолога полчаса. Полчаса Кшиштовский пытался вывести парня на разговор, но Даня либо отвечал односложными фразами, либо не отвечал вообще. В конце концов Миша устало вздохнул. Спунтеймер мысленно решил, что он наконец-то довел стажера. Но Кшиштовский лишь поднял голову, мягко улыбаясь, и совершенно спокойно произнося: — На сегодня, пожалуй, всё. Пойдём, провожу тебя до комнаты.