Враг моего друга

      Они шли ночами, а днями выполняли какую-то — каждый раз разную — работу и спали. Ромашка не чуралась работы никогда, и сейчас, только сошли с рук и ног первые мозоли, только чуть окрепло ее тело после… после того, как она втянулась в ритм походной жизни.       Она не была сильно разговорчивой и больше всего хотела, чтобы ее не трогали и не расспрашивали. Она работала быстро и молча. И вспоминала.       Обычно она вспоминала Эребор. Незнание тяготило ее. Все, что могли поведать ей рабы — что орки отступили из Подгорного королевства с богатой добычей. Почему отступили и сколько жизней они отняли, никто не знал. Ромашка не видела никого знакомого по Горе и надеялась, что они все спаслись, однако мозг тут же рисовал картину из стылого шатра, когда она едва могла пошевелиться от слабости, а орки выносили прочь тела тех, кто не выжил. Кто это был? Может…?       Она уже бывала у орков раньше и еще тогда поняла, что они не демонические порождения ночи, а обычные… орки. Да, их мораль и рамки допустимого сильно отличались от общепринятых, но они были живыми, из плоти и крови, имели свои корыстные интересы, любили выпить и развлечься, не любили работать, не любили дисциплину и потому подчинялись только более сильному… В целом, ничего нового.       Ромашка со временем пришла к выводу, что в этом походе она живая ценнее двух золотых обручей, потому что живой она может обстирывать и обшивать орков, чинить телеги, ходить за варгами и даже по мелочи врачевать мелкие порезы и простуды у рабов. Поэтому пока ее никто не трогал. А вот когда они дойдут до цели своего путешествия, еще большой вопрос, что тогда перевесит.       Ромашка не думала, что орки настолько ценят ее труд, что оставят в живых.       Одно утешало ее: Карий маг оставался в Эреборе. И почему она сразу о нем не вспомнила? Он должен был помочь. Пусть не отстоять сокровища казны, будь они неладны, но уберечь жизни. Ее детей, ее служанок, Асклея… И того, кто убил ее дочь. О, его должны спасти! Он не может умереть в бою — нет, он не может умереть хоть немного почетной смертью! Она сама определит ему меру наказания, когда вернется.       Это единственное, что заставляло ее цепляться за жизнь. Она должна вернуть сторицей. Воздать этому неведомому врагу все, что он заслужил.       Она должна окунуть свои руки в его кровь, горячую, дымящуюся… Такую же темную, как ее, когда она истекала ей в лесу.       Все, что он отнял у нее, она вернет. Она заберет его кровь и его детей — даже если их еще нет. — Мы возвращаемся в Гундабад, — прищурившись, глянула на верхушки гор Хильд. Она сплюнула на землю табачный лист. — Там не так и плохо. Есть где жить и где спать. Есть очаг. Если не обленишься, будешь жить почти как дома. Только слушаться надо, — гномка глянула на встревоженное лицо Ромашки. — Подай еще гвоздей, — попросила хоббитянка. Сегодня она орудовала молотком, заколачивая отошедшие доски шаманской повозки. Она избавилась от своих эреборских одежек, легких, марких, неудобных, с которых к тому же так и не отмылась кровь, и вместо этого рабы нашли ей рубаху по размеру из небеленого льна, а из обрезков кожи она сшила штаны себе по росту, добавив на них много карманов для всякой всячины — сушеных трав и ягод, иголок и ниток, кресала и трута. Немного меха — и готова жилетка и рукавицы, а длинные волосы она повязывала косынкой, чтобы не мешали в работе.       Ее неудачная беременность истощила ее, а за дни болезни и наставшего житья впроголодь она и вовсе усохла, так что теперь напоминала скорее костлявого паренька. Ромашку ничуть не расстраивало такое положение вещей, потому что она слышала, что порой происходило в лагере.       Под покровом сумерек, когда разгорался закат, перед началом очередного перехода некоторые из орков любили эээ… поразвлечься в женском обществе. Женщины не сопротивлялись — Ромашка ни разу не слышала ни слова возражения. Скорее, наоборот, призывно улыбались, позволяя уводить себя куда-то к воинским шатрам. А уж звуки, которые доносились оттуда… Хоббитянка краснела, начиная нарочито громко звенеть посудой. — Ты чего сторонишься? Ты молоденькая и хорошенькая, — Хильд как-то раз ущипнула ее за щеку и развернула лицом к огню. — Умойся, и они все твоими будут, — она щербато усмехнулась. — Не хочу. — Будешь есть досыта, трудиться вполсилы, спать на мягком… — Мне нормально и так, — Ромашка упрямо окунула руку в золу, а затем провела пальцами по лицу, оставляя беспорядочные серые пятна и линии. На всякий случай она еще и поплотнее перевязывала грудь под рубахой, чтобы та была незаметна.       Замарашка-полурослик. Неряшливый нестриженный мальчишка. Она надеялась, что для орков все рабы на одно лицо, и никто уже не вспоминает про полуживую хоббитянку, которую они нашли где-то недалеко от Королевства-под-Горой.       То, о чем говорила Хильд, было правдой лишь отчасти. Да, такие женщины — Ромашка не знала, существует ли для них название? — стирали, штопали — и отдыхали. Никто из них не делал чего-то более тяжелого. А когда они занимались всякими этими своими делами с орками, то возвращались сытыми, а иногда даже немного пьяными. Порой кто-то приносил что-то с собой, например, кусок солонины — тогда еда добавлялась в общий котел, и похлебка по простому рецепту «кидай все, что можно есть» становилась в тот вечер чуть наваристей. Да и одежда их, что уж говорить, была явно получше, чем у мужчин. Собственно, с этих «постельных дел» и насобирали Ромашке на костюм. Но они жили все равно все вместе, по сути впроголодь, спали на стылой земле в холоде и вечно были простужены.       Когда какая-нибудь женщина где-то среди еще не проснувшегося лагеря томно вздыхала или приглушенно стонала, Ромашка вспоминала Торина. Вспоминала, как трудно и стыдно ей было прийти к нему в первый раз, каких сил стоило решиться. И как хорошо было после. От этих воспоминаний порой становилось жарко.       Это было время безопасности и уверенности. Когда Торин был рядом, все было хорошо. Но было ли это из-за того, что Торин был с ней, или просто так совпало, она не знала.       А затем представляла вдруг на его месте какое-нибудь чудовище из тех, кого видела в походе, и на нее волной накатывало отвращение.       Она переворачивалась на другой бок, слушая урчавший желудок, уверенная, что это не для нее.       Хоббитянка за три удара вогнала гвоздь в желтую доску. Теплело — весна все-таки брала свое, день рос и шагать уже было не так холодно, хотя по ночам порой подмораживало.       Хильд протянула ей горсть гвоздей из ящика, и Ромашка сжала несколько штук зубами, ссыпая остальные в карман. Гномка могла бы ей и не помогать — она уже закончила с бельем и потому была свободна, но ее словно тянуло к Ромашке. Казалось, ей нравится проводить время в ее обществе. Здесь среди рабов было еще две гномки. Одна старая, белая как лунь старуха по имени Бесса, сохранившая несмотря на возраст еще кучу сил. Она носила на поясе рогатку, и Ромашка сама видела, как однажды, когда хвост отряда атаковали изголодавшиеся окрестные волки, Бесса подобрала с земли камень, натянула струну, прицеливаясь, и пробила одному из них череп — другие тогда в страхе отступили. Вторая была относительно молодой женщиной. У нее не было языка — рассказывали, ей его вырвали за дерзость, когда захватили в плен. Если бы не скитания и лишения, она наверняка выглядела бы лучше — она и до сих пор сохранила следы красоты несмотря на множество мелких морщин. Ее волосы были рыжими как огонь, а глаза синими как безоблачное небо, и каждую ночь у нее был кавалер, а иногда и по несколько. Она единственная не шла, а ехала на небольшой повозке, запряженной тощим ослом, груженой инструментом, который рабы использовали для работ, котелками да тем скудным съестным, что удавалось раздобыть. Бесса относилась к Хильд с легкой враждебностью — и Ромашка не знала причин. А с безымянной гномкой о многом не поговоришь. Человеческие женщины — трое — держались вместе, и Ромашка в итоге осталась той единственной, с кем гномку столкнуло вынужденное отчуждение.       Ромашка была не против. Она работала, Хильд ее не расспрашивала, рассказывала все больше о себе, и так время пролетало быстрее.       Вард, один из рабов-людей, размахнулся тяжелым молотом и ударил, насаживая толстое деревянное колесо — новое взамен лопнувшего старого — на ось, раз, другой и третий. Ромашка спрыгнула с повозки. — Я закончила, — она сунула молоток в карман. Мужчины крякнули, вчетвером приподнимая тяжелую деревянную повозку, перенесли ее и опустили на оси. Затем все вместе закрепили ее. Шаман, наблюдавший за ними из каменной расселины, куда не доставали лучи света, приподнялся и кивнул, отпуская их. И поманил Ромашку к себе. — Ты ему не отказывай, — напоследок удержав ее за рукав, шепнула Хильд. — Шаман не последний мужчина в отряде. Он тебя спас. Уж отблагодари — и сама без награды не останешься.       Хоббитянка робко двинулась к орку, ступая по теплой грязи. Он снова сел, разжигая дымный костер. Ромашка шагнула в тень и остановилась, не зная, что дальше. Орк указал ей на укрытую сухими листьями землю напротив — «садись». Она села.       Орк молчал, глядя на завитки дыма, поднимающиеся в небо. Ромашка тоже молчала. Дым все летел и летел вверх, закручиваясь вокруг слабого костерка сперва по большой дуге, затем по маленькой спирали. Слабо потрескивали сгорающие ветки. — Ты держать жизнь, — неожиданно хрипло произнес орк. Ромашка вздрогнула от внезапно прорезавшегося звука голоса и заметила, что теперь он смотрит на нее. — Ты держать… — он прищелкнул пальцами, пытаясь подобрать нужное слово. — Да… держать жизнь. Твоя кровь говорить об этом. — Я… была беременна? Да.       Орк замотал головой. — Нет. Нет… еремена… Держать жизнь других.       Видя, что она не понимает, он собрал с земли пригоршню сухих листьев, растер их в пыль и высыпал в костер. — Держать, — ссыпая листвяную крошку, он указал на свои руки. — Лечить? Лечить других? — в голове Ромашки словно зажегся свет. Орк закивал. — Ты — как я, — он указал на нее, затем ткнул пальцем в свою тощую грудь. — Я спасать. Таких нужно спасать. Ребенок убивал.       Она понимала его. Она понимала, что им двигало, хотя он был не обязан и не особо-то заботился об остальных — тех, которые умерли.       Она сама хотела сделать это для Асклея. Потому что он тоже был как она.       Держал жизни других. Чтобы они не оборвались раньше срока.       Ребенок убивал ее. Да, нет, может быть… Она этого никогда не узнает наверняка. Но потеря ребенка едва не убила.       Она поднесла ладонь к своему лбу, затем протянула ее вперед, коснувшись орочьей ступни. «Спасибо», понятное на всех языках. Шаман несколько удивленно усмехнулся и вдруг извлек из складок своего одеяния мертвую белку. Он протянул ее хоббитянке вместе с тусклым серым ножом с широким клинком, напоминающим лист, и она изумленно приняла, не понимая, что должна делать. Это подарок?       Орк жестами изобразил что-то вроде перерезания горла и указал на белку. Ромашка, не представляя, что все это значит, зажала в руке небольшую голову и вспорола тонкую кожицу на шейке. Орк показал, что ей стоит поднять трупик белки повыше — и она подняла. Кровь извилистой темно-красной струей медленно поползла вниз по рыжей шерстке. Шаман показал ей, что теперь нужно вспороть брюхо, и Ромашка одним широким жестом раскрыла внутренность от горла до самого хвоста. Кишки и крохотные органы свесились наружу, и орк показал, что нужно потрошить. Ей было не привыкать — кабана ли на зиму, рыбу или белку. Дым от костра заполнил всю расселину, где они сидели, и немного защипало в глазах да запершило в горле.       Беличьи внутренности с тихим «плюх» упали в натекшую лужу крови, и Ромашка вздрогнула от того, как быстро шаман оказался рядом с ней. Он словно не имел ног и перетек в этой плотном дыму. Как будто сам состоял из дыма.       Он забрал у нее ненужное беличье тельце и бросил в костер. Тот сердито зашипел, едва не погаснув, но затем лишь разгорелся сильнее, принимая новую пищу. Омерзительный запах паленой шерсти и жженой плоти заполнил ноздри хоббитянки, а серые, как дым, теплые длиннопалые орочьи руки накрыли ее ладони, погружая их в грязь, смешанную с кровью и внутренностями.       Они стояли на коленях на земле, упираясь руками в кровавое месиво, напротив друг друга. Шаман хрипло запел низким голосом, и если гномьи песни казались Ромашке тяжеловесными и немелодичными, то эта песня была в разы хуже их всех.       Орк рисовал ее ладонями какие-то узоры во влажной мешанине. Хоббитянка чувствовала, как ее голова кружится — должно быть, от дыма. Неожиданно орк замер, и его напев оборвался. Ромашка подняла на него глаза и вздрогнула: его зрачки закатились куда-то вверх, и белесые глаза слепо смотрели прямо на нее. Он поднял ее руки в воздух и положил ладони себе на лоб. Орк забился в конвульсиях. Ромашке было до одури страшно. Ее руки были словно зажаты в тисках, и она не могла встать и убежать, хотя отчаянно этого хотела.       Низкий и поразительно громкий голос зазвучал вдруг изо рта шамана. Он был похож на гудение трубы. — Три возвращения… Три мужчины… Два ребенка…       Как-то нелепо покосившись, он осел на землю, и судороги продолжали сотрясать его долговязое тело. — Оба потеряны…       Ромашка вскочила, вырываясь из ослабевших рук, и начала суетливо вытирать ладони о жухлую траву и собственные штаны, но не смела сделать больше ни шага, завороженно наблюдая, как судороги становятся все реже, короче… исчезают совсем.       Шаман с шумом вдохнул и открыл глаза. И без того неприятно светлые, они смотрелись ужасно на покрытом татуировками и кровью лице. — Я видел, как ты убивать, — хрипло произнес он. Затем неуверенно сел, тряхнув головой, и продолжил глядеть в костер.       Ромашка постояла, не зная, может ли она идти, и затем сначала медленно, а затем все быстрее пошла прочь. Он не остановил ее. Казалось, он не видел ничего кроме костра.       Он видел, как она станет убийцей? Эта мысль вопреки здравому смыслу не пугала ее. Она хотела стать убийцей и надеялась, что у нее будет эта возможность. Она хотела собственноручно убить того, кто убил ее дочь.       Пугала ее другая мысль. Два ребенка? Будет еще один? Еще один обреченный, которого она не выносит? Нет, нет, жизнь не может быть настолько жестока… Нет.       Чем испытывать такую боль, лучше никогда больше не пробовать. Не пытаться стать матерью. Она не вынесет еще одной смерти.       Ромашка вернулась к работе. Солнце еще не село, и она наносила воды и напоила варгов, редких здесь лошадей и шаманского осла, заштопала чей-то разодранный шатер да нарезала древки для стрел.       Она возвращалась к своим, когда от заката оставалась только багряная полоса. Да, сутки без сна — но она бы и не уснула.       Лагерь оживал. Выползали заспанные орки, вернулась Хильд, торопливо оправляя одежду. Все наспех ели и пили перед новым переходом, проверяли оружие, седлали животных, грузили скарб на повозки… Ромашка хлебала жиденький суп из заячьей капусты и жалела, что у шамана была всего одна белка. Белка в супе им всем бы не помешала.

***

      Новая ночь и новый переход, затем половина дня в трудах, а половина в отдыхе, и снова — ночь и путь. Дни как-то складывались в недели, да только Ромашка уже не знала, как именно, — давно потеряла им счет.       Они двигались строго на запад вдоль гряды гор. Поселений здесь не было, и совершать набеги оркам было некуда. Зато отощавшая после зимы живность кишела повсюду, так что даже рабам разрешали охотиться в свободное время. Из оружия, конечно, были лишь палки да камни, но и с этим иногда удавалось раздобыть пару тощих кроликов или сбить зазевавшуюся ворону. Так что теперь в общем вареве попадались хоть какие-то капли жира.       Орки, к слову, словно бы стали веселее, разговаривали громче, все чаще у костров слышался смех. — Нет, тебе не кажется, — усмехнулась Хильд, расчесывая волосы. — Близко уже Гундабад. Они возвращаются домой, у многих так семьи, дети… — Дети?! — Ну да. Как у всех живущих.       Ромашка удивилась. Конечно, Хильд права, ведь и окружающие их орки определенно такими не родились и когда-то были детьми. Но она почему-то никогда всерьез не задумывалась, что и у них может быть какая-то другая жизнь, а не только набеги. Интересно, как выглядят орочьи женщины?       Хильд поднялась, поправила скромные одежки и вышла в предрассветный сумрак.       Ромашка знала, куда и зачем идет гномка. После таких похождений она то и дело приносила то хлеб, то рыбу, то еще что-нибудь съестное. Она не особо рассказывала, с кем бывала, и хоббитянка даже не знала, один у нее кавалер или несколько, а то и вообще каждый раз разные. Ее саму такие развлечения не интересовали, хотя иногда она замечала нехорошие взгляды, которыми ее одаривали некоторые, когда она шла мимо. Она всегда старалась спрятаться в незаметный уголок, когда все останавливались для отдыха, чтобы о ней и не вспомнили, и до прямого насилия дело ни разу не доходило.       В эту ночь остановились у опушки леса, и у них с Хильд сегодня был роскошный шатер из елового лапника, наброшенного на остов из палок, и даже земля была укрыта душистыми ветками. Ромашка улеглась, вдыхая запах хвои, и с тоской подумала о доме — Ивках. Как там мама и папа? Как хорошо, что Шир вдали от всех этих треволнений! Мысли ее, пустившись на самотек, коснулись Эребора, пробуждая вновь тревогу за оставшихся там детей и Бофура, и устремились дальше, к Мории, где — дай Создатель, живой — должен был быть Торин с племянниками. Вдруг вспомнилась их спальня с широкой постелью и мягкой периной, теплый очаг, слуги… Ромашка постаралась полностью укрыться небольшим куском плотной ткани, заменяющим одеяло, ощущая, как замерзли ступни. Это прошлая жизнь, чего ее вспоминать? Все оттуда, любое воспоминание, отдается такой болью, что не хочется больше дышать.       Ромашка постаралась очистить сознание от всякой грусти, вспоминая лишь свое детство, заполненное бесконечным счастьем, и, уставшая в борьбе с собой, наконец-то заснула.

***

      Шаман затушил костер, когда взошло солнце, умылся ледяной водой и забрался в повозку для дневного отдыха, опуская полог. Ему снилась рука. Посреди черноты и отсутствия любых звуков эта рука словно бы светилась в темноте молочным светом. И пальцы ее сжимали огромный тусклый нож.