Protege-Moi

Улицы, пустые, в вуали сероватого утреннего тумана, по первому времени немного пугали, но Софья быстро привыкла. Она прекрасно знала, что там никого нет и быть не может, и, хоть разум, испорченный вседозволенностью телевиденья и интернета, усердно генерировал всевозможные ужасы, типа нашествия зомби, сдался, только солнце разогнало эту липкую серость и город стал таким же, как и был раньше. Только тихим и безлюдным. Впрочем, и это иногда вызывало целую армию мурашек, пробегавших по всему телу. Тишина давила со всех сторон. Она была вокруг, она наполняла каждый миллиметр пространства вокруг. Да что там, каждая молекула, каждый атом были молекулами и атомами тишины. Все было тишиной и состояло из тишины. Софья, лежа на кровати, укутавшись в одеяло, вытягивает руку вверх. Ее рука — тоже тишина. Или нет? Внутри течёт кровь; есть ли у этого течения звук? Если да, на что же он похож? Его можно сравнить с журчанием ручейков, что текут по асфальтированным улицам после проливного дождя, рассекая упругий воздух, пропахший озоном, или с клекотом сточных вод канализаций, куда и уходят те самые ручейки? В этот раз она шла сразу в двух наушниках. Теперь никто и ничто не могло отвлечь ее от музыки — любимой музыки. Первым делом зашла в супермаркет. Свет остался невыключенным — отлично, не придётся искать выключателе-включатели. Темноты она, конечно, боялась много меньше, чем тишины, но все же боялась. Взяла тележку и покатила в зал. На самом деле Софья была на диете. Раньше. До этого злоключения. А теперь, рассудив, что нужно обязательно устроить поминки истраченным поперву нервам, она кидала в тележку все, чего ей хотелось: упаковки замороженных пицц вперемешку с лукошками свежей клубники, чипсы — с соками с кусочками фруктов, палки колбас — с наборами йогуртов. Наконец она могла взять все, что угодно! Смеясь, разворошила коробку с пакетиками «Скиттлс» и высыпала все ее содержимое в тележку, покатила дальше, выбирая шоколадное молоко, жуя взятый на разделе кулинарии кусок вишнёвого пирога. Другая рука на животе. Желудок. Там плещется тот самый сок, что растворяет все, что попадает внутрь ее тела. На что похож по звуку этот плеск? Это море, большое, безграничное, взволнованное или спокойное, или все-таки озерцо, без налета величественности, но кажущееся более чистым и невинным, первозданным? Софья перебирает сохраненные треки в своей памяти, но, найдя шум моря и нажав на «плэй», ничего не слышит. Мозг отказывается воспроизводить-напоминать. Это победа тишины. Откатив забитую до отказа тележку домой (не раз пожалев, что живёт аж на девятом этаже), Софья направилась в магазин фирменной одежды. Она не хотела ни о чем думать — она хотела развлечься, забыться! Всегда считая мир серым, скучным и тухлым (попросту из-за нежелания перерасти подростковый возраст и страдая одной из разновидностей модного нынче синдрома Питера Пэна), Софья нередко прежде укрывалась от печальной реальности, растрачивая заработанные деньги в королевстве пастельных расцветок и одноразовых рубашек из полиэстера. Интерьер соборов потребления, в которые она совершала прежде неединоразовые паломничества, чтобы попрактиковать всеобщую потребительскую религию, с россыпью сотен лампочек вместо свечей, иконами рекламных постеров и алтарями, украшенными наряженными манекенами, напоминает оформление церквей — так что ни капельки не удивительно, что именно дурацкий Н&M практически первым привлек ее к себе. Когда у людей трудности, они взывают к Богу; у Софьи их было несколько — Музыка и Кремового цвета Блузка с кружевами и бисером на воротничке, в которой она долго-долго крутилась перед зеркалом. И еще та, с стразами и неровно-дизайнерским обрезом. Впрочем, сейчас в роли Бога выступала она сама — отсутствие людей сделало ее всевластной. Загребать все, чего только не пожелает избалованная душа, в свои руки — это ли не свобода и счастье? Софья смотрит на себя в одно из больших магазинных зеркал. Ей очень нравится своё отражение — ведь платье, что она примеряет, она видела прежде в рекламе. Чувствует сама себя звездой, очень значимой персоной! — и улыбается, жеманно прикладывая палец к щеке с маленькой милой ямочкой. Жаль, что ее никто не видит — именно тогда, когда Софья буквально на пике собственной прекрастности! Те люди, с которыми она смогла связаться через Интернет, были раскиданы по всему земному шару; для общения с некоторыми приходилось даже использовать Google-переводчик — Софья не знала ни одного языка, кроме родного русского. И хоть общение было коряво-медленным — основная мысль ясна. Люди ещё есть, куда делись все остальные — неясно, но опасности — не замечено. Можно относиться к этому серьёзно. Искать остальных, пытаться сплотиться, заняться поисками причины исчезновения основной массы населения и предпринимать что-нибудь, дабы род людской не прервался. А можно забить на все — и наслаждаться выпавшими на долю каникулами. Тот рассказ, про единственную оставшуюся на Земле семью, название которого она так судорожно вспоминала, пока разум был затуманен ужасом — он же так и называется. «Каникулы». «Каникулы»! Вот и Софья захотела насладиться ими сполна. Рука поднимается выше и находит себе пристанище на груди. Сердце. Лёгкие. Если сосредоточиться на дыхании, звуках вдоха и выдоха, ритме-перестуке сердца, можно немного оторваться от этой тишины. Будто лёгкая, ненавязчивая песенка. Шелест-ударные, ударные-шелест. Стон срывается с ее губ, вплетаясь в эту мелодию, опережая шелест выдоха. Софья чувствует себя композитором. Это ее мелодия. Она уже в магазине техники. Выбирает фотоаппарат с дулом объектива повнушительней. Она всегда мечтала о таком фотоаппарате — как у подружек и тех-девочек-из-Тамблера, только лучше. И вот он, шанс! Софья берет первый попавшийся и подходит к очередному зеркалу — такие, как она, могут найти зеркало везде. Смотрит на себя, улыбается — да только кто это увидит? Улыбка застывает, становится неестественной, «приклеенной», но Софья уже прячется за фотоаппаратом. Если убрать вспышку, можно спокойно засняться в зеркало. И не думать ни о чем — остатки мыслей вылетают из ее, в общем-то, не самой глупой обычно головы, вместе с щелчком из дула ее новенькой «зеркалки». Хотя настроение уже не торт. Она убирает технику в специальную сумку и перекидывает себе через плечо, немилосердно сминая плечико новенького хрупкого голографического пальто. Шагает дальше — к наушникам и плэерам. Вот здесь она немного разбирается. Долго выбирает наушники — ведь теперь Софью не сковывают досадливые бирки-ценники с слишком длинными рядами цифр, набирает целый рюкзак — тоже новый, маленький кожанный, с прострочкой и ажурной перфорацией — приглядевшихся проигрывателей. Удовольствие уже куда-то пропало. Все досталось слишком легко. А если и здесь наступит тишина? Если она победит эту мелодию? Цикл дыхания прерывается на вздохе. Ударные сердца, удивленные пропажей аккомпанемента, ускорились. Кажется даже, стали чуть-чуть громче. Какой там громче: Софья чувствует, как этот ритм, из мерного превратившийся в безумный, захватывает все ее тело. Он становится все громче и громче, с каждым новым стуком отдаваясь в голове, каждый раз — будто удар, из-за чего картинка реальности начинает смазываться, становясь похожей на фотографию дилетанта. Софья силится сделать вдох, но тишина давит на грудь, мешая, не позволяя… Наконец выходит на улицу. Мартовское солнце, отличающееся от типично-зимнего исключительно соотношением человеческого сознания с датой в календаре, кое-как делало вид, будто пытается растопить те горстки, что некогда были снегом, а сейчас — заледеневшие серые глыбы льда. Софья запрыгивает на одну из таких глыб и осматривается. Сколько же брошенных машин! Только сейчас она замечает, сколько произошло за прошедшую ночь аварий. Люди исчезали прямо с водительских мест, и машины, продолжая двигаться, находили себе конечную станцию уже абсолютно самостоятельно, будто по-дружески уткнувшись носами в другие машины, столбы, здания. Как она могла спать, пока такое происходило? Софья подходит к одному из целых автомобилей — почти редкость. Ключи — в замке зажигания, все отлично. Уютно расположившись, она довольно жмурится — всегда хотела машину. Водить учил когда-то отец, но права Софья получать не спешила — дорого для скромной баристы. Но сейчас, сейчас права никто не потребует. Можно ехать куда, и, главное, как угодно. Она поворачивает ключ — и замечает боковым зрением кое-что. На заднем сиденье расположилось детское кресло; на пластиковом складном столике лежал покусанный пончик с малиново-розовой глазурью; обивка сиденья была покрыта пятнами от детской еды. Ритм идёт на спад. Становится будто легче. Да, легче, ведь сражение проиграно, больше никакого сопротивления, и можно спокойно засыпать… засыпать… Софья ведь не думала об этом. Среди всех пропавших были и дети. Новорожденные, младенцы, карапузы, что уже ходили в садик, младшие школьники. Те, кто только начал свой жизненный путь. Что с ними стало? Что стало со всеми людьми, чёрт возьми? Где они? Софья вскакивает с кровати. Теперь она понимает — с тишиной нужно сражаться. Иначе она окажется там же, где все остальное население планеты. В тишине. Она вылезла из машины и зашагала прочь. Это ведь не ее проблемы, правда? Софья осталась, Софья жива, Софья наслаждается жизнью. Наслаждается ведь, правда? Быстрым шагом пересекает улицу и почти бежит к подземке. Хочется побыстрей оказаться дома. Оградиться от всего этого. Закрыть шторы. Включить музыку. Телевизор. Стерео. Радиоприёмник. Распахнутый настеж холодильник озлобленно бибикает, напоминая, что ему неуютно в таком положении. Динамики мобильного надрываются. К плееру подключены наушники с самым большим порогом громкости, чтобы мелодию было слышно даже без них. Везде включена вода. Все источники возможного звука использованы на всю мощь. Ужасная, безумная какафония созвала бы всех соседей в мгновение ока… в прежние времена. Сейчас ее назначение — колыбельная. Ботинки промокают насквозь, и наконец Софья смотрит себе под ноги. Она стоит на ступеньках, ведущих в подземный переход. В нем освещение отсутствует напрочь. Она достаёт из кармана мобильник, включает на нем фонарик. Все равно не видно ни черта. Стоит ещё с минуту на месте, вглядываясь в темноту, а потом любопытство пересиливает и Софья, стащив один наушник, начинает спуск. К тишине присоединяется плеск — и вот он, холл подземки. Залит по колени. Запах витает отвратный. Сточные воды. Но откуда? Осознание пришло неожиданно. Она шлепает по воде, брезгливо приподняв краи новеньких платья и пальто, в сторону экскалаторов, ведущих к метро. И правда — течение воды шло от них. Метро затопило, только перестали за ним следить. Только так Софья может заснуть. С имитацией того шума жизни. Прошло всего двое суток. Чего же ждать дальше?