Сальвадор

Я не люблю ссоры. Это лишние нервы. Это выбивает из привычного хода жизни. Это ещё одна сторона очарования Саши. Вообще, я редко довожу до ссоры, даже если меня провоцируют. Для Саши же ссоры - это вид спорта, а после того, как он начал снимать у меня комнату - парный вид спорта, а правила его очень просты: всеми мыслимыми и немыслимыми способами пытаться вывести меня из себя. Иногда я думаю, что он делает это не специально, но сложно долго задерживаться на этой мысли, когда тебе так настойчиво выдёргивают нервы. Поводом может быть что угодно, а иногда Саша настолько лентяйничает, что даже не утруждается этот самый повод найти. - Почему ты так относишься к жизни, как будто всё время ждёшь, что она тебе подножку поставит? - выдал он однажды, рисуя какой-то набросок. - Это прямо раздражает, будь проще. Это было в первый месяц после переезда, когда я ещё не успел привыкнуть к его выходкам, поэтому по незнанию поддался: - Если я стану ещё проще, у меня графика понизится, - я думал, что отшутившись, закрою тему. Ага, конечно. Саша даже оторвался от наброска по такому случаю: - Я не шучу, тебе нужно что-то делать со своей жизнью, чаще выходить в люди. Пойдём завтра на выставку современных художников? Там будут мои работы. - Меня устраивает моя жизнь и меня устраивают твои работы, спасибо. - Но я уже взял пригласительный для тебя, это было не так просто, и я обижусь, если ты не придёшь. - Если я приду, ты успокоишься? - Конечно, - он замялся. - Только мне пригласительный дали с условием, что ты поможешь разносить напитки, там у них человек не хватает. - Почему бы это не сделать тебе? - Я тоже буду помогать, - видимо, никаким пригласительным там и не пахло, просто его попросили найти ещё людей на раздачу. - Я не думаю, что изменю свою жизнь, разнося напитки, но спасибо за твою трогательную заботу. Он начал что-то про свои картины, но я его перебил: - Мне и здесь твоей мазни хватает, по дому не пройдёшь, не споткнувшись об неё. - Значит, мазня? - драматично протянул Саша. - Расскажи мне тогда о моей мазне, что в ней не так. - Она лежит и висит везде, где я пытаюсь существовать, а от ярких пятен (которые не становятся портретами или "символом душевного равновесия" от того, что ты пытаешься всех в этом убедить) у меня уже нервный тик, видишь? - и я специально задёргал нижним веком. - Так значит, это неправда что ты увидел в моей последней работе предвестников мира во всём мире?! - Когда дело доходит до твоих творений, ты перестаёшь понимать шутки, - я засмеялся, мне вдруг показалось, что всё это весело, и Саше тоже должно быть весело. В ответ он изо всех сил сдвинул брови, так актёры выжимают из своей мимики всё, что только можно, чтобы их было видно с задних рядов. Его физиономия только усилила мой приступ смеха - вот так начнёшь смеяться, и потом уже не остановить. - Смеёшься, да, все вы смеётесь, всегда вокруг только веселье и смех, смех, смех, меня тошнит от вашего смеха, я не выношу этих звуков, они входят мне под кожу, они причиняют боль, они разрывают мои барабанные перепонки, режут и кромсают, я кровоточу, кровоточу красками на мольберт, делаю это ради вас, ради ваших ржущих рож, ржущих до слёз, так плачьте же, пока можете смеяться! - продекламировав это на одном дыхании, Саша схватил кисть и принялся с умопомрачительной скоростью и амплитудой замазывать уже почти готовую работу. Смех застрял у меня где-то в глотке и оборвался там - я подумал, что с ним случилось какое-то помешательство. Удивительно, но сейчас я уже настолько к этому привык, что могу даже засыпать под такие выпады, но тогда, конечно, я испугался не на шутку. - Всё хорошо, видишь, я уже не смеюсь, никто не смеётся, - я осторожно подбирался к Саше, одну руку протягивая, чтобы забрать кисть, а другой сжимая телефон, чтобы вызвать скорую, полицию, МЧС и что там ещё можно вызвать. Саша резко швырнул кисть об пол и рухнул, сотрясаясь в рыданиях - это гораздо позже я узнал, что в таких случаях нужно сразу заглядывать к нему в лицо, чтобы поймать его на сухих глазах без единой слезинки. Но, наверно, в тот момент сухие глаза при такой истерике напугали бы меня ещё больше, я и так уже подумывал выскочить за дверь и запереть его в квартире, как вдруг... - Ты самый лучший сосед, какой только может быть, только ты меня можешь понять, ты, с твоим жестоким равнодушием, с желанием всё опошлить, с твоим невежеством в настоящем искусстве, ты лучшее, что со мной когда-либо было, спасибо тебе за всё! - такие приступы у него потом тоже случались, позже он для разнообразия говорил примерно то же самое коту, но в тот момент вышеназванный кот меланхолично наблюдал за нами со шкафа, ожидая дальнейшего развития событий, а вот я совершенно не знал, как на это реагировать. Я просто сидел на диване, уставившись в одну точку, а Саша разбирал свои картины, бормоча, что действительно очень неудобно, когда всё так разбросано, и сокрушался, что раньше обо мне совсем не думал, рассказывал про свои идеи, пришедшие ему на ум вот прямо сейчас, говорил, какие напитки мы будем разносить… У меня был нервный тик. *** Три месяца спустя. - Ты бросил подарок в блошиный рынок, даже не открыв, - приставал Саша, хотя подарок был даже не от него, его просто съедало любопытство. - Подарок мне не нужен, да, ты можешь его посмотреть, да, я жесток к этой милой девушке, нет, жестокость не разрушит мир, но его может разрушить не выполненная мной сегодня работа, потому что тогда зарплата будет меньше, а значит никакой фруктовой заварки, а без фруктовой заварки ты разрушишь этот мир быстрее, чем это сделает моя жестокость к той противной девушке, чай почти готов, садись, я сейчас схожу за вафлями, нет, кисть тебе за столом не понадобится, да, ты несомненно гениален и идея может прийти к тебе в любой момент, но если это произойдёт, я самолично вручу тебе весь миллиард кистей, что валяются по всей квартире, осторожно, чай горячий, прекрати хлюпать, меня это бесит, пожуй вафлю, она с ананасом, да, почти как на той твоей картине с ананасом. И квартиру наполняет блаженная тишина, иногда прерываемая еле слышным хрустом и хлюпаньем из вредности.