Капелла №6

Вдохновение иногда приходит из неожиданных источников... Девочки Гилмор (Gilmore Girls) ©.

      Парадным входом в Тет-д`Ор считались высокие кованые ворота из чёрного метала с вьющимся позолоченным орнаментом; все эти фонари в ажурной оправе, золотые головы львов по бокам, круглый герб Лиона с тем же зверем, только полностью, в воинственной позе, напоминали Версальский двор, где было до черта золота и приятной глазу красоты классицизма. За воротами виднелась васильково-сизая гладь озера, в котором плавно плыло серое дождевое небо; Джон и Кристиан специально остановились недалеко от ворот. Константин не помнил, почему именно это огромное озера привлекло его взор надолго; он даже не заметил аккуратных лужаек до него, красивой аллеи из жёлто-красной кроны деревьев и раздваивающейся дорожки, которая огибала край озера с двух сторон.       — Ого, сегодня нам повезло, что этот вход открыт! — удивился адвокат, толкнув дверцу сбоку. — Обычно входят через Ботанический сад, это через семьсот метров отсюда.       Они вошли. Джон, вспомнив, усмехнулся и спросил:       — И что, разве у этих красивейших ворот никто не умер? И никто не обрёл весь смысл своей жизни? Ведь это вроде так бывает… — Форстер явно понял шутку и, улыбнувшись, покачал головой.       — Может быть, и умирал. И уж точно находил смысл жизни. Кто-нибудь, да обязан был это сделать. Знаешь, любое место связано с чем-то важным, пусть даже и для отдельно взятого человека. Даже в том соборе, где мы сегодня были, даже на той самой скамейке, на которой сидели… кто знает, кто и чего там нашёл или потерял?.. — Кристиан бегло посмотрел на него и вновь опустил взгляд, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Дело в другом: сохранилась ли эта история до нас? Народ привык помнить или хоть как-то фиксировать события из жизни только королей, их придворных, каких-нибудь деятелей, писателей… короче, хоть сколько-нибудь важных людей.       — Вот как… то есть все наши псевдо-важные разговоры в разных соборах и на разных улицах также канут в небытие, — тем временем они пошли прямо, по широкой аллее, название которой, судя по табличке, было де Лак.       — Ну… не совсем. Пока хоть один из нас жив и будет в здравом уме, они не канут. А как только… то да, — Крис меланхолично ухмыльнулся и завязал шарф потуже. — Хотя откуда мне знать? Может, когда-нибудь ты станешь настолько известным, что о тебе появится страничка в Википедии, где будет подробно расписана жизнь от и до? И, если ты сам пожелаешь, там будут храниться наши бесценные разговоры ни о чём.       — Ага, конечно, — Джон окинул презрительным взглядом уже начинающего смеяться Кристиана. —Тут скорее наоборот. Больше шансов-то у тебя.       — Нет, Джон, я уже решил, что никогда не буду известным, — тут парень посерьезнел буквально за считанные секунды; вздохнув, он опустил голову. — Как я могу быть известным, если живу не своей жизнью…       — А, из тебя ещё не выбился тот бред, значит? — над их головами сомкнулась густая арка из огненных, жёлто-коричневых, а местами ещё и зелёных листьев. Озеро теперь находилось по правую руку от них. В нос ударил запах сырости и палой листвы, что приятно шуршала под ногами.       — Нет, увы… ты просто не знаешь… Многого, — Форстер резко сделал паузу, словно решил вовремя остановить себя от какой-то ошибки. — Впрочем, я для тебя просто глупый человек. Лучше пойдём ближе к озеру, будем идти вдоль него по траве.       Кристиан быстро потянул его за рукав в сторону, с ровной тропинки на мягкий газон, под плавным углом спускающийся к блестящей водной непрозрачной глади. По левую руку теперь шли толстые сухие стволы высоких деревьев; изредка велосипедисты быстролётно шуршали по аллее.       Джон, усмехаясь, не стал спорить, что Крис — глупый человек. Ему ведь было на это просто наплевать, да?       — Завтра будет немного нервный день. Хотя для тебя это будет просто временем, когда ты тупо посидишь на скамеечке, скажешь пару слов о том, какой ты хороший, и пойдёшь весёлый домой.       — Может быть, не совсем весёлый? — Форстер приподнял голову вверх, слабо усмехнулся, глядя в небо, и вздохнул. — Зависит от того, как ты поработаешь.       — Ну да… — над озером пронзительно закричала чайка, стремительно пронеслась одновременно в небе и в воде и скрылась за лесной чащей.       — Знаешь, мне кажется, я бы смог стать священником, как думаешь? — Джон окинул его насмешливым взглядом, хотел сказать нечто обидное, как и всегда, но вместо этого спросил:       — Ты думаешь, что зажил бы совсем по-другому?       — Нет, — Кристиан нагнулся и подобрал большой оранжевый лист дуба с красными прожилками. — Я бы тогда мечтал быть адвокатом…       Они замолчали и, сопровождаемые только шумом ветра в листьях, криками чаек и редкими голосами людей, хаотично бродивших вокруг, стали огибать озеро с одной стороны. Уже увядающие блеклые аллеи спасали только вычурно яркие вечно растущие цветы и молодые ели; свежий травяной запах пробил начинающийся насморк Джона и теперь даже вызывал чихание. К вечеру людей в парке поприбавилось, стало шумно и живо, а с другой стороны озера стала слышна задорная скрипичная музыка. Главные аллеи зажглись яркими большими фонарями в витиеватой чугунной оправе. Джон и Крис продолжали идти по неровному берегу озера: иногда попадались крутые обрывы метр высотой, иногда — пологий пляж с крупной галькой, но чаще всего — мягкие мшистые склоны. Ноги приятно утопали в зелени; в такие моменты Джон не думал о всяких банальных банальностях, что может испортить обувь или провалиться, а просто, словно мальчишка, скоро перепрыгивал дальше.       — Послушай, ведь не в школе на тесте профориентации тебя определили экзорцистом… кем же ты мечтал стать в детстве? — выдал Кристиан, балансируя на тонком поребрике, ограждающем газон от берега. Джон долго думал над этим, казалось бы, тривиальным вопросом; детство он помнил ужасно плохо.       — Не знаю, — в итоге ответил он, пожав плечами. — Уже смутно помню те годы. А ты?       — А я… втайне ото всех мечтал быть художником, — Форстер на секунду остановился и смущённо заулыбался, глядя на листок. — В детстве я обожал рисовать, особенно знаешь что? Листья! Осенние пожухшие листья. И получалось недурно. Ну, и нынче иногда порисовываю всякое по мелочи… А когда у меня стало неплохо идти по социологии, как-то автоматически получилось так, что я теперь говорю с тобой о завтрашнем заседании.       — И каким же образом в твою светлую головушку пришло желание облачиться в просторные одежды и ходить по церкви, мотая кадилом туда-сюда?       — Ах, это!.. — адвокат махнул рукой с листком. — Часто в детдоме удавалось сбегать в ближайшую церквушку во время прогулок или походов… как-то так и захотелось. Но если бы даже была возможность, я бы не стал священником… не в этой жизни, увы.       — А художником?.. — Джон повернул голову в сторону озера: на том берегу жидкие кроны деревьев скрывались в лёгкой дымке. — Ведь здесь это вполне возможно: есть, где выучиться, сюжеты картин просто кишат вокруг, а спрос на это дело, кажется, приличный.       — Ну… — Крис спрыгнул с поребрика и, подойдя к самому краешку воды, бросил лист; оранжевое ажурное полотно медленно опустилось на гладь озера. — Так только кажется. На самом деле это довольно трудно и даже накладно. Благо, если есть влиятельные в этой сфере родственники; а так — либо иметь исключительно пробивной характер, либо работать на улице, рисуя портреты или продавая картины. Учитывая, конечно, что Лион — туристический город, может быть, с заработком будет более-менее. Но это была бы очень нестабильная работёнка.       Джон тихо рассмеялся; Форстер поначалу удивлённо глянул на него, потом задумался и наконец понял и тоже улыбнулся. Но Константин всё-таки решил сказать вслух:       — Отговорки?       — Они всегда найдутся. Кто знает, может, из меня получился бы приличный художник…       Впереди стал виднеться сгиб озера; по левую руку возвысились белые арки, оплетённые уже желтеющими вьюнами и идущие подряд, образовывая маленькую аллею. Крис жестом позвал его туда; они почему-то бегом пересекли газон, плавно обогнув деревья, и потом неспешно пошли по мощённой крупным камнем дорожке.       — В искусство надо идти с устойчивой психикой и с полным пониманием того, что придётся прогибаться и ложиться под других людей, как шлюха — под очередного клиента, — Джон не знал, откуда у него вдруг взялись такие мысли. Форстер внимательно посмотрел на него, после отвернулся и, глядя в землю, кивнул.       — Ты прав. А у меня ни того, ни другого… — он горько усмехнулся, а после встряхнул головой. — Не хочешь прогуляться по розарию? Там сейчас не такое буйство цветов, какое было летом, но всё равно очень красиво. Это недалеко: вот видишь зелёную стену кустарников? Розарий за ней.       — Ты представляешь, как глупо звать меня смотреть на какие-то цветы? — Джону удалось хорошо сыграть подлинное недовольство; нахмуренные брови и жёсткость в голосе заставили адвоката задуматься и смутиться.       — Знаешь… честно говоря, я уже и стал забывать, какой ты… какой ты есть на самом деле или только в представлении других людей, — Крис помотал головой, словно отрицая что-то про себя, и улыбнулся. — Это… сложно. Поэтому я перестал думать о тебе как об ужасном человеке.       — А лучше бы просто перестал обо мне думать, — Джон остановился: какого чёрта он вновь говорит нечто отвратительное? Форстер остановился чуть позже, прямо перед ним и развернулся. Выглядел он поначалу потерянным и малость сконфуженным; опущенные уголки губ, приподнятые брови и сжатые пальцы в кулаки — так адвокат расстраивался и в прошлой жизни. Ничего необычного, но он почему-то всегда сжимал руки в кулаки. Спустя пару мгновений Кристиан, до этого внимательно смотревший на него, вдруг улыбнулся, а потом и вовсе тихонько засмеялся.       Отвернувшись, он пояснил (хотя Джон начинал смутно догадываться):       — Видел бы ты себя сейчас! Ужас в глазах похуже моего… — Константин малость опешил, поглядел в сторону какого-то стеклянного сооружения рядом, увидал будто не своё лицо, пару секунд подумал и усмехнулся. Это не показалось ему глупым. Аппарат, отвечающий за действия в экстренных ситуациях, когда пытаются проникнуть в его душу, будто очистился от копоти, что оседала на нём каждый раз, когда Джон разочаровывался в окружающем. И теперь он стал работать слишком по-иному.       Он нагнал Криса, идущего неспешно. Тот улыбался; когда Джон поравнялся с ним, посмотрел скорее не вопросительно, а уверенно насмешливо.       — И часто ты говоришь не то, что думаешь?       — Всегда. И, между прочим, это довольно практично.       — И смешно.       — И ужасно в глазах других, — Джон уже говорил с удивлением, подозрительно поглядывая на адвоката. Тот выглядел спокойно, а мягкий свет от фонарей делал выражение его лица несколько безмятежным.       — И довольно наивно.       — Боже, ты и правда болен!       — В каком-то смысле, не могу не согласиться… — Форстер покачал головой. — Впрочем, это никак не влияет на наш поход в розарий. Поглазеть на увядающую красоту должно быть как раз в твоём стиле.       Джон не мог поспорить: парнишка определённо знал его вкусы. Но ему ещё было неприятно за своё поведение, столь неожиданное и, кажется, открывающее его с новой стороны. Хотя последние несколько дней он думал, что Кристиан начинает догадываться о какой-то его черте характера, которая сводит на нет всю предыдущую циничность. Он даже не знал, что это именно, но предчувствовал плохой конец, если это продолжится.       После бесцельного хождения между аккуратными грядками с копной шипастых стеблей и разноцветной феерией на их концах они вышли обратно в парк и достигли конца озера, с которого на другой стороне были видны всё ещё казавшиеся мощными чёрные ворота, теперь будто бы только слегка припудренные золотом. Там-то Кристиан и Джон отчего-то остановились, задумавшись каждый о своём, и вместе — глядя на тот край, казалось бы, уплывающий в тумане. Берег здесь зарос мягкой низкой травой и плавно спускался к воде, что аккуратно плескалась и задевала маленький обрыв. В редком камыше около берега от чего-то скрывались пятнистые утки со своим паводком, а в отдалении грациозно плавали пары лебедей, почти что светящихся на фоне темнеющего неба и воды.       Удивительно, но всё словно замерло в тот момент; было необычно тихо, голоса людей не доходили досюда, а скрипичная музыка растворялась в накрывающей их мгле. Было настолько тихо, что Джон слышал равномерное дыхание своего адвоката, что стоял в двух шагах от него. Ему казалось, что ещё немного — и он услышит, как бьётся сердце того; отчего-то ему думалось, что Крис чем-то взволнован. Какая банальщина для Джона Константина! Но в тот момент стало плевать на всё это; хотелось заговорить о чём-нибудь, вывести разговор в нужное русло. Только вот Джон не знал, какое это — нужное. И вообще о чём он хочет узнать.       Первым, как всегда, опомнился Крис.       — Давай сядем туда. Я ведь вспомнил кое о чём. И даже принёс это, — он указал на белую, с местами обвалившейся краской скамейку невдалеке. Как только они уселись, Крис начал:       — Я тут вспомнил: мы начали партию, но не закончили. Не против? — из кейса мягко выскользнула шахматная доска и легла между ними. Джон ухмыльнулся и покачал головой: конечно он не против.

***

      Удивительно, но и вместе с тем как-то слишком банально партия закончилась ничьей. Форстер признался честно, что всегда страдал одним плохим качеством: он не любил проигрывать, причём не любил как-то слишком маниакально, ревностно. Не проиграть у него становилось самой высшей целью, ради которой он шёл на любые жертвы. Джон видел, что это было чистосердечным признанием, но сам только лишь равнодушно пригладил волосы и небрежно бросил:       — Это напоминает стратегию маленьких детей: они также бестолково упрямы и желают только лишь выигрыш. А когда проигрывают, начинают истерить…       — Ну, я же такого про себя не говорил, Джон! — смутившись, воскликнул Крис, поспешно собирая шахматы в кейс. — Хотя в какой-то степени похоже…       — Зачем ты доверяешь мне свои тайны? Видишь же, что это бесполезно… — Джон откинулся на спинку скамьи и вновь посмотрел на ту сторону озера, где уже почти утопали в тумане устрашающие ворота Тет-д`Ора.       — Ничего, я привык… к этому «бесполезно», — губы Криса подёрнула лёгкая улыбка. — Оно помогает мне. Учит не доверять людям.       — Не доверять через доверие? Ты чудной, — Джон привстал и кивком головы показал, что пора идти.       — Не чуднее тебя, точно.       — Ты же ничему не учишься. Просто продолжаешь глупо верить мне, — они вышли на тёмную аллею, где раскидистые алые клёны склоняли свои ветви вниз, перемежающиеся с ними низкие деревья черёмухи скромно качались на ветру, а грязно-жёлтые тополя составляли столбы образовавшейся арки. Здесь совсем опустело за время игры; оно и понятно: близился поздний вечер, парк терял свою привлекательность и краски.       — Уже нельзя ничего поделать, ты (так получилось) — исключение. Хотя, знаешь, мне ведь и нужен был такой, как ты. Это ведь логично. Лучше пережить это сейчас, вкусить по-полному.       — Зачем тебе такая морока? Мог бы выбирать людей, подходящих тебе; неподходящих иногда уже издалека видно, — Форстер слишком незаметно оказался идущим уже плечом к плечу с ним. Но Джон уже не старался уходить; Джону уже всё стало ясно. Крис рассмеялся.       — Иногда! То-то и оно, что иногда… да какая тебе разница? Скорее всего, я садист…       — Садомазохист…       — Да? И кто же из-за меня страдает?       — Кто-то…       — …кроме тебя, — очень точно договорил за него Форстер. Джон обернулся к нему и, зачем-то усмехнувшись, кивнул. Стороннему наблюдателю бы не показался этот разговор особенным; но, кажется, для них он имел скрытный смысл. Скрытный, кажется, ясный, но ещё не до конца.       Над озером стали кружить чайки, почти неслышно, будто в отдалении, и жалобно крича. Над кроной деревьев чёрной тучкой плавно качалась туда-сюда стая воронов, каркая; становилось жутко из-за этих звуков, переливающихся по парку громким отзвучьем и завораживающим эхом. Сразу вспоминались детские сказки, где именно вот в таком вот сказочном лесу начинались какие-то невероятные приключения.       — У меня появилась идея. Жаль, что на её исполнение может потребоваться больше времени, чем я предполагал… — Форстер задумался, приложив ладонь к губам и нахмурив брови.       — А я-то тут причём?       — Притом, что я хотел поделиться с тобой. Впрочем… — Кристиан хмыкнул, покачал головой и, закинув конец спадающего шарфа на плечо, радостно продолжил: — Если ты никуда не спешишь этим вечером… а ты точно не спешишь, то… Достаточно найти хороший вид.       Джон давным-давно перестал принижать самоуверенность своего адвоката: некоторые вещи парнишка видел с ужасающей проницательностью. Несколько минут они шли в глубоком молчании, пока не свернули наконец на широкую дорогу, под углом ведущую к выходу. Правда, Крис потянул его в боковую аллею, которую было и не разглядеть среди чёрных кустов. Это была узкая тропинка, поросшая мхом; Форстер сказал, что раньше здесь была дорожка для велосипедистов, теперь её пристроили к аллее.       Тропинка шла вниз, спускаясь к озеру; от шумной, ярко освещённом аллеи Оранжери они были ограждены стеной кустов и деревьев и уходили всё дальше и дальше… В конце она вывела на уединённый клочок берега, по сторонам полностью закрытый зелёной изгородью. Посреди него неуклюже стояла покосившаяся скамейка с отсутствующими прутьями и облупившейся краской; только извилистые кованые ручки в виде стеблей, на концах которых распускалось по чудесной розе, ещё придавали этому помаленьку сгнивающему предмету былую красоту. Берег в этой части почти весь зарос рогозом, но небольшой просвет шириной метра в два открывал несколько печальный и таинственный вид на виднеющийся островок впереди; тёмно-зелёный, холмистый, без единого, казалось, признака жизни там, скрывающийся в тумане, он был похож скорее на какого-то ужасного мохнатого животного из уже далёких, но ещё всплывающих в голове детских сказок.       — Нам повезло, что нынче здесь не тусуются парочки влюблённых, — фыркнув, с насмешкой произнёс Кристиан. — Знаешь, я абсолютно счастлив, что сейчас осень: тогда становится очень мало любви. Только депрессии… — они столкнулись пристальными взглядами, — депрессии и расставания.       — Ты ещё больше становишься похожим на меня.       — Это довольно весело?       — Это довольно ужасно.       Кристиан приложил тыльную сторону ладони к губам, слегка повернув голову направо — этот жест был новым у него, но Джон знал, что он выражал: слишком глубокую задумчивость, настолько глубокую, что, наверное, в этот момент адвокат уходил полностью в свои мысли. Потом Кристиан выпрямился и, улыбнувшись, жестом показал Джону присесть на скамейку. Несколько недовольный этим положением, этой уединённой атмосферой, Джон медленно проследовал к скамье и присел туда; Форстер приземлился рядом.       — Надо подождать всего лишь полчаса. А может, и меньше. Можно даже подглядывать, но не слишком часто, — говорил Кристиан, доставая из кейса альбом и связку разномастных карандашей. — Думаю, тебе понравится.       Он тепло улыбнулся, дольше обычного задержав взгляд на Джоне, удобно пристроил чистый лист у себя на коленях и принялся делать настолько лёгкие отметки карандашом, словно и не прикасался к бумаге. Константину всегда нравилось наблюдать за творческой работой; совершенно воздушные движения, после которых, думалось, не должно оставаться никаких линий, оставляли за собой изогнутые наброски какой-то реальности, застрявшей в голове Криса и стремившейся выплеснуться на бумагу. Это было удивительно.       Но Джон старался не смущать адвоката слишком пристальным созерцанием, когда тот недовольно цокал и принимался усердно стирать резинкой, и иногда нарочно отворачивал голову в противоположную сторону. То и дело из большой связки карандашей вытаскивался один или сразу два; вскоре от неё осталась только чёрная нитка и куча карандашей — вокруг. Джон лишь однажды нарушил молчание, с удивлением спросив:       — Разве не слишком темно для рисования?       — Когда-то давно я рисовал и ночью… — секунд пять спустя ответил адвокат, грызя карандаш и критично посматривая на лист. — В этом деле, знаешь ли, найти отмазку легко. Труднее — отыскать причину, чтобы творить. Нечто внутри меня смутно шепчет, будто я нашёл… — на пару мгновений Крис поднял глаза; и снова они вдвоём уставились друг на друга так, будто в этот момент хотели говорить или даже уже говорили о чём-то важном. Джону казались опасными эти моменты — будто некая искра начинала неистово и ярко сверкать между ними… нет, между их душами. В такие моменты в груди назревала словно грозовая туча, насыщенная гибельными словами-«электричеством»; сгущавшийся мрак, непроницаемая уединённость, какое-то общее, слишком хорошо читающееся в их глазах отчаяние или безумие вызывали из памяти юные годы и просто приказывали действовать почти бездумно. Как жаль и как хорошо, что Джон не поддался им.       Он только лишь смахнул с пряди волос Кристиана «вертолётик», которые падали здесь многочисленно при порыве ветра с сосны, слегка коснувшись его щеки. Джон и не заметил, какими глубокими и частыми стали вдохи адвоката и каким тёплым — взгляд.       — Мне кажется, всем этим глупым парочкам всё же было здесь неудобно, они просто не хотели этого признавать. Смотри, сколько трухи падает с этого дерева! — Константин проговорил это с напущено серьёзным видом и отвернулся. Форстер усмехнулся и продолжил работу, склонив голову над бумагой.       Когда штрихи стали приобретать форму, цвет и, казалось, душу, Джон перестал подглядывать за созданием картины, хоть и признался сам себе, что полюбил наблюдать за тем, как создаются шедевры. Теперь он смотрел на скрывавшийся в тумане островок впереди: тот был холмистым и весь в тёмно-зелёном лесу. Почему-то напоминал большую черепаху, что с головой сидела в воде, а наружу высунула свой древний, покрытый мхом панцирь. На ум сразу приходили те детские, жутко наивные, но казавшиеся такими эпическими сказки из далёких-далёких лет про волшебные чащи, загадочные озёра и чудо-острова, которые были животными. Джон задумался об этом и усмехнулся; странно-меланхоличное чувство развивалось от этого в груди. Совсем не в его стиле, но какая-то даже приятная тоска нашла на него в тот момент. Только нечаянно дотронувшийся до него парнишка (спешно ловил укатившийся карандашик) вывел его из этого состояния. Взгляд Константина вновь упал на рисунок и поспешно отвёлся: Джон подумал, что лучше будет оставить сильнейшее изумление на потом. И, откровенно говоря, не ошибся…       Ровно через двадцать пять минут Форстер, пожёвывая карандаш и хмуро, критически поглядывая на картину, возвестил о том, что «вроде бы готово», и смахнул с картины остатки резинки. Потом улыбнулся и аккуратно протянул ему лист. Джон взял его одной рукой, но так полностью и не забрал из рук Криса; искреннее, почти не скрываемое (ибо смысла здесь противиться уже не было) изумление обездвижило Джона, заставив его остановить картину на полпути к нему.       Всё, что было возможно изобразить так качественно, ярко и непринуждённо за жалких полчаса, уместилось на этой картине. Сложно и в то же время просто было сказать, что изображено на этом рисунке; Джон не сразу осознал.       На ней был мир, их окружавший в эту минуту, и они сами, в этот момент, что происходил сейчас, с ними. Удивительное ощущение, будто он живёт и снаружи и внутри, настигло Джона в ту же секунду. На простом листе бумаги обычными карандашами был нарисован этот берег, частично заросший рогозом и камышом, склонившиеся чёрные ветви деревьев, летящие, словно снег, жёлтые вертолётики, утонувший в тумане остров-«черепаха» на заднем плане, бесконечная, чистая и невесомая, набросанная лишь штрихами, но оттого не менее чёткая озёрная гладь — казалось, что всё это оживёт: камыш задёргается от живущих в нём уток, деревья мягко закачаются на ветру, который вот-вот должен налететь, слетающие семена закружатся в своём особенном, лиственном и последнем вальсе до земли, остров позади вообще проснётся, вытащит голову из воды и черепашьим ходом поплывёт по своим делам, а в озеро достаточно кинуть лишь мелкий камешек, и его ровная поверхность покроется рябью.       Та же сломанная скамейка посреди этой природной идиллии; и они — те же, но, к счастью, не сломленные. Крис изобразил людей на своей картине в профиль — за полчаса, конечно, Джон не ожидал увидать каких-то изысков в плане изображения их самих, но был вновь удивлён: каждого из них Форстер обозначил характерными чертами, не вдаваясь в подробности. Вот он, Джон Константин, держит картину и, привычно нахмурившись, внимательно смотрит на неё; чёрное пальто, чёрные волосы, хмурый взгляд — этот парнишка без труда уловил всё самое важное в нём! А сам Кристиан на картине лишь мило улыбался, глядя на него, и явно ждал каких-то слов; такое же чёрное пальто, фиолетовый шарф, курчавые волосы и тёмные, но добрые глаза. Это сидели не они, а две противоположности, ищущие правды и уходящие всё дальше от неё.       Джон был приятно удивлён и совсем не заметил, что картина полностью перешла к нему.       — Это невероятно! Сделать такое за полчаса и в такой обстановке… а ты точно адвокат, а не известный здесь художник? — Джон вопросительно глянул на него; парнишка рассмеялся.       — Точно! Можешь и не сомневается. Тут ведь почти ничего не прорисовано, а набросано всё большими штрихами. А чтобы сделать траву и листву, как в реальности, особых умений и не нужно, а вода вообще на раз-два делается — каждый сможет также, если глянет урок в Интернете. Знание пропорций, света-тени и техники срисовывания вообще даётся чуть ли не на первых занятиях в художке, — Крис говорил это очень смущённый и собирал карандаши обратно в связку.       — Это для тебя всё так просто. Не каждому дано желание вообще копаться в этом и чему-то учиться. У тебя талант есть определённо… — Джон снова задумчиво окинул картину взглядом, а потом тихо добавил: — И фантазия…       — Сюжетом и надеялся я тебя удивить, — Форстер уже сложил карандаши и теперь запихивал бумаги. — Дай-ка её на секундочку. Последние штрихи…       Кристиан достал из общей связки чёрный мелок и что-то быстро накрапал в углу картины, а потом, покопавшись в кейсе, извлёк чёрную шёлковую ленту и, свернув лист трубочкой, завязал ею.       — Не должна помяться — бумага плотная, почти как картон! Держи, — он подал свёрток Джону, ещё пребывавшему в недоумении. — Да тебе это, тебе! — адвокат рассмеялся и встал со скамьи. — Пусть хоть что-то будет изредка напоминать тебе обо мне. Как знать, может, ты когда-нибудь и улыбнёшься, взглянув на неё… и вспомнишь обо мне… что-нибудь хорошее… — он опустил взгляд и задумчиво усмехнулся.       — Тебе так важно, чтобы тебя вспоминали? Особенно такие люди, как я? — заворожённо поглядывая на свёрток и чёрный блестящий бантик на нём, спрашивал Джон.       — Сам не знаю. Просто картины отлично сохраняют память о том человеке, что их написал. Это не какие-нибудь там безделушки, сувениры, бесконечные магниты, которые пылятся потом на полках… Взглянув на картину, сразу вспоминаешь что-то хорошее… — Джон поднял взгляд и посмотрел в слишком печальные для такого момента, но ещё искрившиеся теплотой глаза, посмотрел на эти тонкие сжатые губы, которые Крис прикусил, на эти беспорядочно взъерошенные волосы.       — Мы навряд ли увидимся. Может, и вспомнишь обо мне… честно? Я не знаю, зачем мне это, — он быстрым неловким движением взъерошил волосы и несколько нервно развернулся. — Впрочем, нам пора. Уже совсем темнеет… — пока Джон складывал свёрток в рюкзак, Крис, видимо, перед этим долго и напряжённо подумав, вполоборота негромко заявил: — Да и картину, во всяком случае, можно, если что, разорвать, легко разорвать. А магнит вроде жалко выбрасывать…       — Да не суетись ты так! Мне вот отнюдь не хочется выбрасывать этот шедевр. Я определённо полюбил твою писанину, — Джон наконец тоже встал со скамейки и поближе взглянул на почему-то глубоко задумчивого и печального адвоката. В темноте его бледность казалось даже серой, полузакрытые глаза нельзя было никак разглядеть — только будто бы пустоту. Джон не понимал, что могло случиться в его мозгу за столь малое время, но надеялся, что это какой-нибудь посттворческий синдром.       — Да я просто, рассуждаю… Не удивляйся так, со мной такое бывает… такое странное состояние. Часто после того, как я порисую, я впадаю в своего рода депрессию. Я не могу понять, как я нарисовал; а если понимаю, то мне всё равно кажется, что я сделал это слишком ужасно и прекрасно одновременно, — Крис кивнул головой в сторону тропинки, и они стали медленно подниматься; в тот момент парень и заметил начинающее нарастать удивление Джона.       — Вот так мы, почти творческие, и загоняемся…       — Да это всё от скуки и нехватки внимания! — он даже усмехнулся: такой простой вдруг и решаемой показалась ему проблема Форстера.       Крис не выглядел удивлённым — скорее заинтересованным. Весь его вид говорил о том, что он хочет, чтобы Джон продолжал эту тему, но Джон специально замолк и не стал распаляться — как когда-то священник ему не стал говорить банальные истины, так и теперь он только натолкнул парня на мысль.       До главной аллеи они шли молча; Форстер задумался о словах Джона, а Джон почти ни о чём не думал: он пытался запомнить этот элегический момент, полный мягкой мглы, спокойного шуршания мелкой ряби озера о берег, очень далёкого от них шума бурной людской жизни и, наконец, полный странного ощущения, доселе неиспытанного, будто он живёт по-настоящему, пусть только в единичный отрезок своего существования, но живёт, живёт… И живёт не только он, а ещё Джон Константин на той картине, с той только разницей, что пребывать в таком моменте тот Джон будет вечно. Он чувствовал себя странно счастливым; ужасно редкое для него состояние. Если бы его состояние можно было описать с помощью какого-нибудь насекомого, то это точно был бы мотылёк, что, необыкновенно счастливый, летел прямо в огонь. Он ощущал себя необычайно хорошо, купаясь в пока что тепле и свете от пламя их с Кристианом отношений, но скоро он должен был сгореть в нём дотла.       Но ведь пока до пламени было так далеко, расстояние казалось стремящимся к бесконечности, можно было даже и не думать о том, что свершится не так скоро. Пусть это даже и относительно глупая иллюзия, именно здесь, в Лионе, хотелось упиваться ею и верить в неё…       Как только они вышли на главную аллею, яркий свет фонарей и бурной парковой жизни обступил их; в ноздри проник запах сладкой ваты вместо затхлого озёрного. Невероятно спокойное чувство сменилось теперь каким-то живым и насыщенным; желание жить, а не существовать стало даже больше.       — Хотел сказать насчёт завтрашнего… мы должны будем встретиться около девяти рядом, допустим, рядом с перекрёстком улицы Биша и Шарлемань. Я доведу тебя до судебного зала, это недалеко, — начал Кристиан совсем серьёзно, но ещё с некоторой меланхолией в глазах. — Когда будут спрашивать, отвечай строго по делу, обращай внимание на то, что буду подсказывать я. Но я добьюсь, как смогу, чтобы тебя не трогали. Вот, наверное, и всё. Скорее всего, завтра или послезавтра ты уедешь счастливый и даже со множеством своих выполненных заданий. Так что особо не грусти, — Крис слабо улыбнулся и легко толкнул его локтем в бок. Конечно, до этого момента Джон и не собирался грустить, но после озвучивания адвокатом того, что ожидало его уже менее, чем через день, крайне неприятное пустое чувство подступило к его горлу.       — Счастливый? Я никогда в своей жизни не был счастливым, иногда — просто довольным и всё, — мешающее говорить отвратное ощущение заставляло Джона противоречить всему, в том числе и себе. «А как же в тот момент, когда я смотрел на нарисованную картину? А в прошлые дни, когда бесцельно гулял по городу с этим пропавшим в жестокой реальности художником? И тогда я был просто довольным?». Константин уже не верил в сказанное; что-то горькое кольнуло ему в район грудной клетки — ведь Крис-то, уж конечно, поверит в это дерьмо, как верил и в остальное. Хотя иногда это наивное существо и проникало в такие тайники его души, что казалось, будто они знают друг друга с ранних лет, всё же часто Джон как мог измывался над ним, заставляя верить в самые головокружительные небылицы про него. И это как огорчало, так и веселило Джона. Увы, странное свойство его натуры.       Адвокат опустил глаза и даже несколько застенчиво улыбнулся (по крайней мере, так увиделось Константину в грязновато-молочном мраке, что часто укутывал Лион после шести вечера, особенно после непрерывного дождя).       — Пусть так, без разницы, — он качал головой, смотря прямо перед собой. — Всё равно это будет что-то положительное в твоей душе. Одного этого мне достаточно, чтобы быть спокойным. Просто… знаешь, я не заметил, как пролетело время. И, несмотря на то, что я ценил каждую его минуту, мне всё равно жаль. Ведь счастливый момент никак не растянешь; на то он, наверное, и счастливый… — дёрнув плечом, он нервно усмехнулся. — Впрочем, я говорю много и непонятно для тебя. Просто признаюсь честно, что я привык к тебе. Не иначе.       Мимо неспешно проходили жмущиеся друг к дружке влюблённые подростки, большие и шумные семейства, молодые пары с колясками, группки пожилых, но весело смеющихся людей; нельзя было встретить ни одного человека, который бы шёл в одиночку, грустно предаваясь своим унылым мыслям. Ни одного. И Джон — какой жуткий разрыв шаблона! — тоже не шёл один. С ним рядом был человек, с которым и правда хотелось быть в это время; иначе и быть не могло — Джон просто сразу отсеивал ненужных ему людей. Тот, кто был нужен, оставался рядом по какой-то чудесной инерции, занёсшей его из бешеного потока жизни. Это почему-то не хотелось укладываться в понимании.       — Ты просто из тех натур, которые, только завидев на горизонте симпатичных им отчего-то людей, начинают им безотчётно доверять. И вдобавок привязываются к ним. Даже если причины на то совсем нет; даже если есть антипричина.       — Кто же они, по-твоему? Идиоты?       — Не встретившие человека, который бы заставил прекратить их эти страждущие поиски.       — Ты прав во всём, — вздохнув, сказал Кристиан. — Ты и говорил мне об этом не один раз. Но, стало быть, я уж не изменю себя; такая моя судьба: так сильно упиваться мнимым счастьем и так ужасно страдать от самообмана. Я ведь тоже уже говорил, что, видимо, мне это всё же нравится, — он обернулся к нему со своей привычной светло-печальной улыбкой. — Вот что я подумал: уж если всё равно осталось так мало времени, а ты, я уверен, не спешишь домой, то давай пройдём самым длинным путём до нашего района. Вероятно, покажу место, где учился…       — Я думал, это уже по умолчанию, — Джон усмехнулся и почти одновременно с собой услыхал смешок адвоката — кажется, струна, отвечающая за нечто или безумное, или грустное в их душах, была удивительным образом синхронизована.       Он был рад, что разговор о столь чудной натуре Криса замялся: слишком уныло было говорить об этом в приятное, правда, немного тёмное время. У Джона осталось только одно действительное желание: гулять вечно, навечно растянуть этот вечер и навечно растворяться в его чарующей атмосфере; мотаться туда-сюда, пить горячий кофе, сидеть в Богом забытых местах на поломанных скамейках, нарисовать ещё сотню картин — Господи, Джон был готов даже разоткровенничаться, если б знал, что это не прекратится. Может, только потому, что был уверен, что время нельзя зациклить бесконечно, как какую-нибудь программу, оттого и не говорил много и ни о чём.       В конце аллеи находилось кафе, обвешенное мелкими красными фонариками, с ещё открытой просторной верандой и с большими, сделанными под античный стиль горшками с раскидистыми алое, белыми бегониями и шипастыми кактусами. Так как с веранды можно было обозревать почти всё озеро, с этой стороны изредка рассекаемое быстрыми лодчонками, Джон и Кристиан не смогли противиться искушению пусть бесцельно и незапланированно, но посидеть там. Сев за большой, толстоногий деревянный стол с кружевными салфетками и сиреневой вазочкой, полной разноцветными декоративными стеблями, они тут же отыскали в меню на одном французском раздел с кофе: Джон заказал капучино, Форстер же решил взять свой любимый латте.       Когда принесли две ароматные чашки, дымок от них заполонил пространство над ними. Вокруг было шумно и явно весело, даже оркестр где-то недалеко играл что-то незамысловатое. Нет, чтобы определённо ощутить эту атмосферу, надо хотя бы раз окунуться туда с головой, полностью, не оставляя на поверхности суровой реальности ни кончика своих волос. Это кафе не было каким-то престижным, и в нём не сидели какие-нибудь знаменитые люди или люди, занимающие высокие должности; нет, но оттого обстановка становилась близка каждому из нас, пусть и некоторые уже и забрались на свою собственную вершину: вокруг кипела жизнь и веселье простых людей, ничем не обременённых именно в этот момент. Было что-то заразительное в этом, и это что-то активно проникало в душу, пьяняще обвивая её.       Неудивительно, но Крису, кажется, хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходило сейчас с Джоном. Слегка расстегнув пальто и поправив шарф, он неспешно отпил латте, пытаясь скрыть за этим свою довольную улыбку.       — Знаешь, есть три вида, скажем так, обстановок в кафешках. Первый — это простая, житейская обстановка, понятная каждому; в ней мы сейчас и находимся. Второй вид — специфическая обстановка, свойственная лишь определённому кругу людей, например, артистам, художникам, писателям… Они, по какой-то сложившейся традиции, собираются именно в одном кафе и обсуждают что-то своё; конечно, туда вхожи и обычные люди, даже порой в большем количестве, чем те же творческие, но саму атмосферу, увы, уже ничем не смыть. Иногда, заходя в такие места, черпаешь вдохновение большими кружками. Ну, а третий — дорогущие кафе для богатых людей, где лично я, к слову, ощущаю себя неловко.       — А мы бывали во втором виде кафе? — задумавшись, спросил Джон.       — Не совсем… бывали похожие, по типу Le Moulin Joli, это рядом с Мэрией, помнишь? Но это не то… скажем так: встречаются там, конечно, творческие люди, но лишь с недавних пор. А самый смак в том, чтобы это место было уже давно облюбовано творческими. Честно признаться, я сам в таком месте был всего лишь один раз за свою жизнь, и то давно… с того момента и стал рисовать, между прочим…       — И как же это произошло? — Джон знал, что спрашивает о том, чего не было; но ему невероятно хотелось погрузиться в некую историю, настолько отдалённую от его собственной жизни, настолько отличающуюся, что было сродни чтению хорошей книги, где повествуется о нашем, кажется, повседневном мире, но с такими интересными героями и событиями.       — Мне было лет тринадцать или четырнадцать, я ещё жил в детдоме. Как ты знаешь, я часто любил сбегать. И однажды наткнулся на одно кафе, название которого я не помню, но знаю, где оно находится. На витрине было написано, что здесь обедали или выпивали свой утренний кофе знаменитые и не очень художники Франции, проездом прибывая в Лион или проживая здесь. Были даже старинные фотографии, только уже внутри. Я вошёл, денег у меня было только разве что на какой-нибудь кофейный напиток, но я без стеснения заказал его и больше оглядывался по сторонам, нежели отпивал его. Как сейчас помню, это был чудесный моккачино, я ни разу такого не пробовал. Мне стало в тот момент так хорошо и чудесно, мне так понравились резные украшения на фасаде и вообще сама чарующая атмосфера, что в тот же день, вернувшись, я отыскал краски, кисти, почти чистый альбом и карандаши и стал делать небольшие наброски. Не все они сохранились, увы, — Форстер пожал плечами, вдохнул и сделал пару глотков. — Наверное, тринадцать лет — всё-таки уже слишком поздний возраст для того, чтобы учиться рисовать, как мне кажется… я видел, как маленькие дошкольники, обучающиеся в художках, бегали по улицам и размахивали своими маленькими шедеврами, пусть и по-детски наивными. Я так комплексовал по этому поводу… Я думал, что уже не смогу ничему обучиться, да и зачем, если выходит всё равно много хуже, чем у мелких ребятишек…       — Так ты и схоронил свой талант? — пристально на него глянув, даже не спросив, а скорее утвердив, пробормотал Джон.       — Получается. Будучи подростком, как никогда нужна поддержка, нужно понимание, что то, что ты делаешь, создаёшь, имеет какую-никакую ценность. У меня этого не было, — по Крису было видно, что он отнюдь не горюет об этом, хотя, вероятно, когда-то давно страдал об этом; его выдал мелкий тяжкий вздох, говорящий, что едва видный осадок в его сердце ещё остался.       — А потом, как я уже говорил, пришла более прагматичная мысль стать адвокатом и сеять, так сказать, добро и справедливость в наш мир. А рисование, само собой, ушло на задний план — в университете учиться было сложно, времени ни на что не оставалось, кроме как учёбы и домашних хлопот в общаге. Может быть, только на каникулах брался основательно за кисти, что-то калякал, но, никому не показывая, складывал в толстую папку и убирал под кровать. Или на скучных парах делал какие-то фантасмагоричные наброски чёрной ручкой. В общем, ничего серьёзного.       — Ну, я могу сказать, что люди просто так не рисуют за полчаса такие чёткие и прорисованные сюжеты. Тут два варианта: либо ты до того усердно занимался, о чём, быть может, в силу своей самокритичности не говоришь, либо это угасающие остатки таланта ещё кричат в тебе, стараясь вырваться наружу, — в тот момент у Джона появилась хорошая идея, которая, однако, могла показаться с его стороны слишком большой заботой. Он стал разрываться между двумя своими сторонами характера; впрочем, в этом уже не было прошлой непредсказуемости — для Джона любой исход был ожидаем.       — Из тебя вышел бы, наверное, хороший психолог, — Форстер мягко улыбнулся и засунул в поданную официантом маленькую кожаную папочку со счётом купюру в пять евро; Джон проделал тоже со второй. Официант поблагодарил их и ушёл, оставив их допивать свой кофе.       — Вот правда: я долго размышлял на досуге, почему так вышло. Скажу честно, я был недалёк от твоих вариантов, но всё же не достиг их, по факту-то… Скорее, я был просто не уверен в своих способностях, потому и не додумался… Но даже когда ты мне сейчас рассказал это, я не смог определиться, какой именно из этих вариантов мой; может быть, это всё вместе.       — Кажется, у меня есть кое-какая идея, чтобы понять, художник ли ты глубоко в душе или нет. Допьём кофе и погуляем, а после расскажу, — Джон тут же замолчал, оставив без ответа и какой-либо реакции восхищённый взгляд адвоката. Ему почему-то хотелось, чтобы то, что он придумал, действительно понравилось Крису. Ну, или хотя бы помогло.